Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич

230-231; он же, 1995, с. 114-115). Последнее представляется нам более вероятным ввиду приведенной выше датировки этого эпизода: разрешение на возобновление церкви Гроба Господня было получено только в 1036/7 г. после мира, заключенного византийским императором Михаилом IV (1034—1041) с вдовой халифа Египта ал-Захира (Палестина находилась тогда под властью египетских Фатимидов) (Dölger—Wirth, №843). В том, что подобные поездки на Русь уже тогда, как и в значительно более близкие к нам времена, могли принести немалые пожертвования, убеждает аналогичный эпизод, о котором мы осведомлены несколько подробнее — щедрый взнос киевского княжеского семейства (видимо, Владимира Мономаха в 10-20-е гг. XII в.) на постройку монастырского собора св. Иакова в Регенсбурге, принадлежавшего ирландской монашеской конгрегации (Vita Mariani, cap. 4 [7], p. 369 С; русский перевод соответствующего фрагмента см.: Назаренко, 1995б, с. 40-41; он же, 2000в, с. 60, примеч. 47).

Разобранное свидетельство «Жития преп. Феодосия Печерского» показательно еще в одном отношении: любопытен сам употребленный в источнике термин «страньници», вернее сказать, — отсутствие его возможного синонима «паломьници». История происхождения древнерусского слова паломьникъ не лишена загадочности. Насколько нам известно, его этимологии, истории возникновения и бытования до сих пор не уделялось должного внимания в довольно обширной литературе о древнерусских паломничествах к святым местам. Между тем даже первые беглые наблюдения в этом отношении дают основу для выводов, небезынтересных и для историка, и для культуролога, а также самым непосредственным образом связанных с нашей темой.

Слово «паломник» есть только в русском и белорусском языках, другие славянские языки его не знают. Его этимология, в общем, не вызывает сомнений, так как связь со ср.-лат. palmarius «паломник» (← лат. palma «пальма, пальмовая ветвь») очевидна; по свидетельству хрониста и архиепископа Вильгельма Тирского (ум. в 1186 г.), в те давние времена, как и сегодня, паломники имели обыкновение вывозить из Святой Земли пальмовые ветви «в знак совершенного паломничества» («consummatae peregrinationis signum»: Wilh. Tyr. XXXI, 17). Вместе с тем попытки конкретизировать эту связь сталкиваются с трудностями, которые, однако, далеко не всегда осознаются.

Чаще всего, кажется, полагают, что др.-русск. паломьникъ возникло параллельно с латинским термином как следствие усвоения древнерусскими путешественниками самого обычая захватывать с собой на родину пальмовые ветви; в таком случае приходится думать, что оно сопровождалось заимствованием латинского слова palma. Под пером историков литературы (Пыпин, 1896, с. 5-6; Дьяченко, 1900, с. 405, ст. «паломникъ»; Петухов, 1916, с. 56; Водовозов, 1958, с. 55; Гудзий, 1966, с. 116; и мн. др.) подобная упрощенная точка зрения не вызывает особого недоумения. Много удивительнее, что столь общей констатацией ограничиваются профессиональные лингвисты и даже собственно этимологи (Срезневский, 1861, с. 205-206; он же, 2, стб. 870, ст. «паломьникъ»; Преображенский, 1914, с. 10, ст. «пальма»; Шанский—Боброва, 1994, с. 222, ст. «паломник»); ее находим также у М. Фасмера, хотя и в несколько завуалированном виде: ведь если русск. паломник, по мнению исследователя, «основано на (древнерусском. — А. Н.) производном, аналогичном ср.-лат. palmarii, palmati» (Фасмер, 3, с. 193, ст. «паломник»), то естественно спросить, «производном» от чего? Все названные исследователи как будто не замечают того, что явно или молча постулируемое ими исходное заимствование *палъма (← лат. palma), которое могло бы послужить по аналогии основой для образования др.-русск. *палъмьникъ → паломъникъ, в древнерусском отсутствовало. Трудно предполагать, что оно лишь по случайности не было зафиксировано в письменности (упоминание в «Геннадиевой Библии» 1499 г. — 2 Парал. 3, 55: «... изры же на нем [храме. — А. Н.] палмы» — разумеется, не в счет, так как здесь речь идет о переводе с латинского [«sculpsit in еа palmas»]: СРЯ, 14, с. 136, ст. «пальма [1]»), потом забыто, а в новое время заимствовано снова (впервые упоминается, насколько можно судить, в «Чине поставления митрополита Иоасафа» 1539 г.: Срезневский, 2, стб. 870). Такая возможность, сама по себе крайне маловероятная, окончательно перечеркивается тем фактом, что место этого предполагаемого древнего заимствования в древнерусском языке уже было занято пришедшим через церковнославянский словом ваиа, ваие (← греч. βαια) (ССС, с. 108, ст. ваи, ваиа); вследствие своей включенности в литургический обиход (пальмовые ветви играли символическую роль в предпасхальной обрядности, ср. ц.-слав./др.-русск. недѣля ваии, ваискыи праздьникъ «Неделя ваий, праздник Входа Господня в Иерусалим» и соответствующее лат. dies palmarum) оно должно было быть на слуху у древнерусских паломников в Святую Землю, т. е. именно той группы носителей языка, через посредство которой только и могло совершиться заимствование в древнерусский латинского слова palma. Вероятно, эту трудность видел П. Я. Черных и потому придавал постулируемой связи с лат. palmarius условный характер: «Если это слово от латинского palma (→ др.-русск. *палма: *палъма), то ...». А если нет? Несомненно, предвидя такой более чем очевидный вопрос, автор замечает: «Допустимо думать, что паломьникъ (вместо *палмарий, *палмарьникъ) ассоциировалось не с пальма: *палъма (этого слова тогда, может быть, и не было), а именно с другими словами (особенно с псалъмъ, откуда др.-русск. псалъмьникъ)» (Черных, 1, с. 618, ст. «паломник»).

Последнее, как мы еще увидим, отчасти верно, но это никоим образом не приближает нас к ответу на вопрос о происхождении слова паломьникъ, для чего, разумеется, мало было одной ассоциации с псаломьникъ. В то же время в приведенном рассуждении присутствует идея, достойная внимания: апелляция к незафиксированным гипотетическим формам вроде *палмарий заставляет думать, что П. Я. Черных считался с возможностью непосредственного заимствования ср.-лат. palmarius в древнерусский. К сожалению, сам исследователь эту идею никак не развил; более того, будучи включена в процитированный контекст, она выглядит не очень убедительно. В самом деле, предполагаемые формы *палмарий или т. п. оказываются слишком далеки от др.-русск. псаломьникъ, чтобы между первыми и последним могло возникнуть ассоциативное притяжение, способное привести к рождению искомого др.-русск. паломьникъ. Однако отказываться по этой причине от мысли о заимствовании из среднелатинского было бы поспешным — она представляется перспективной, поскольку избавляет от необходимости прибегать к посредничеству несуществовавшего др.-русск. *палъма.

Обратимся к древнерусским текстам, содержащим слово паломьникъ. Их немного; за исключением названия дошедшего в поздних списках сочинения новгородского архиепископа Антония (Добрыни Ядрейковича), где этот термин употреблен для обозначения жанра хожений к святым местам (Лопарев, 1899, с. 1; ср. сказанное ниже о названии «Хожения» игумена Даниила), таких источников всего два. В сохранившейся лишь частично статье 6791 (1283/4) г. «Суздальской летописи» по Лаврентьевскому списку при описании наезда баскака Ахмата на Курск читаем: (начало фразы утрачено) «... [пало]мници некои гости, егда же изби (Ахмат. — А. Н.) бояр и повеле паломници те пустити, ... река им: вы