У истоков американской истории. Виргиния и Новый Плимут, 1606-1642. - Лев Юрьевич Слёзкин

что различая исчезли[556]. В своей среде пуритане сепаратистов не терпели. Священнику Ралфу Смиту, приехавшему в их колонию на постоянное жительство вместе с семьей и сервентами, немедленно запретили церковную службу, как только обнаружились его сепаратистские убеждения. Боясь, что этим дело не ограничится, Смит перебрался в Нантаскет. В этом еще не обжитом месте священник испытал немало лишений. Здесь его встретили приплывшие туда на шлюпке плимутцы. Он им понравился, и они предложили ему переехать к ним. Он с радостью согласился. Священник, окончивший Кембридж, разделявший религиозные воззрения «святых» и оказавшийся покладистым человеком, пришелся в Плимуте ко двору. Через некоторое время Ралфа Смита избрали первым пастором местной церкви, и он оставался на этом посту до 1636 г.

Единая вера, совместная жизнь «святых» в эмиграции и в Америке служили тому, что взгляды, настроения, домашний быт и деятельность каждого находились перед глазами остальных и легко контролировались руководителями. Преимущественное влияние «святых» в колонии сделало постепенно их правила поведения и моральные нормы неукоснительными для всех поселенцев. Опасное влияние Лайфорда — Олдэма — Мортона было устранено. Когда появился свой пастор, местные руководители могли, казалось, считать порядок вполне налаженным, а поселенцев — стоящими на верном пути следования «божеским заветам». Но именно в то время на почве Плимута начали пробиваться ростки, тогда еле заметные, которым суждено было разрастись и существенно повлиять на жизненный уклад колонии. Ростки эти всходили, не считаясь с делением ее жителей на «святых» и «чужаков», в среде тех и других. Более того, ранее других и дружнее эти ростки взошли в «душе» одного из «святых».

Речь идет о влиянии на мировоззрение пилигримов развивавшегося в колонии частного хозяйства. Это влияние определяло соответствующие повороты во взглядах на «истинность» формы хозяйства, на формы и методы управления. Оно сказывалось на представлениях людей о моральных принципах. Никто открыто не покушался на «божественные предначертания», но понимание их кое в чем стало разниться. Строгая мораль «святых», строившаяся по наивно истолкованным библейским образцам, приспособленная для скромной жизни эмигрантов и общего хозяйства первых лет колонии, не могла не вызывать известного внутреннего противодействия в умах тех, кто активнее других занялся частным предпринимательством: частный интерес и частная инициатива всегда связаны с «секретами дела», всегда требуют «сделок с совестью» ради приобретения частной выгоды. Если для таких людей в то время и в том месте частное предпринимательство еще не превращало привычные моральные нормы в откровенное ханжество, то во всяком случае заставляло искать лазейки для обхода этих норм, замаливать свои отступления от них, совершать эти отступления вновь, и вновь замаливать.

Первым наиболее явно пошел по этому пути Исаак Эллертон, которого американские историки, часто не без гордости, называют «первым американским бизнесменом» или «первым торговцем-янки». Предполагается, что он присоединился к конгрегации Брюстера в Амстердаме. Являясь по убеждениям сепаратистом, он в то же время никогда не претендовал на апостольские роли, может быть не имея для этого необходимых способностей, знаний или фанатизма, а скорее будучи склонным к практической деятельности. Ранее лондонский сукноторговец, он среди немногих, «святых» сумел получить права лейденского гражданина, что значительно расширяло возможности для деловой активности. На «Мэйфлауэр» его вещи поднимал мальчик-сервент Джон Хук, которого он увез с собой в Америку[557]. Высокое для эмигранта положение и предприимчивость определили, вероятно, выдвижение Эллертона в помощники Брэдфорда. Женитьба на Фир, дочери влиятельного церковного старейшины, прибывшего в Америку с двумя сервентами[558] и хорошо устроенного в Новом Плимуте, еще более укрепила положение Эллертона как местного «аристократа». Он — «покупатель» и «предприниматель». Удачные поездки в Лондон сделали помощника губернатора признанным дипломатом колонии. «Святость» его не подвергалась никакому сомнению.

Посещая Лондон, Эллертон привозил часть товаров лично для себя. Он с выгодой продавал их, не вызывая этим, как видно, ни удивления, ни нареканий. Он тратил свои деньги, а продажа с выгодой товаров в Новом Плимуте могла рассматриваться как законное вознаграждение за дипломатические успехи. Из поездки в Англию в 1628 г. он вернулся с большим количеством собственных товаров. При этом он так смешал их с общими, а счета так перепутал и так безалаберно составил, что разобраться в этих счетах и принадлежности товаров не представлялось возможным. Получалось так, будто Эллертон за все платил из личных средств и будто почти все товары являлись его собственностью. Мало этого, плимутский дипломат стал продавать эти товары за пределами Плимута. Там он брал за них дороже и одновременно освобождался от угрызений совести за «обдирание» возлюбленных «братьев» по конгрегации.

«Братья», оказавшись в убытке и без товаров, тихо возроптали. Но престиж Эллертона был велик, велика неискушенность пилигримов в хитростях большой коммерции, велика привычка доверять членам магистрата. В 1629 г. его вновь послали в Лондон.

На этот раз Эллертону поручили выхлопотать наконец королевскую хартию для Нового Плимута и новый патент на Кеннебек, который расширял бы владения плимутцев. Поручили и хозяйственные дела, но сферу деятельности сильно ограничили. Он должен был привезти товаров на сумму, ни в коем случае не превышавшую 50 ф. ст. (Б, 251).

Эллертон не оправдал ни надежд, ни доверия. Дипломатическая миссия провалилась (при больших затратах на подкуп сановников). Провалилась она в значительной степени из-за неоправданных претензий плимутца, не санкционированных магистратом. Как позже выяснилось, они были придуманы им с целью затянуть дело, чем он хотел продлить свое пребывание в Лондоне для ведения собственных торговых операций. Затраты, произведенные Эллертоном на приобретение товаров для колонии, намного превысили установленный предел. Он, кроме того, втянул колонию в сомнительное пушное предприятие Эдварда Эшли[559], ссылаясь на то, что последний связан с компаньонами плимутцев, и на то, что это должно стимулировать купцов активнее хлопотать о предоставлении Новому Плимуту хартии и патента.

Пикантная подробность деятельности Эллертона заключалась в том, что он привез с собой в Плимут… Томаса Мортона! Не более не менее как в качестве личного секретаря, которого он поселил в своем доме и которому поручил ведение своих торговых дел.

Дела эти приносили прямой вред колонии, в чем уже не оставалось сомнений. А Мортон не отказывал себе в удовольствии напоминать «раскольникам» об их «напрасных усилиях» разделаться с «хозяином Ма-ре Маунта» (М, 105). Если плимутцы сносили надувательство «святого» Эллертона, то в отношении Мортона они действовали куда решительней. Не теряя много времени, может быть без особого основания, они выдворили его из колонии. Мортон вернулся в Ма-ре Маунт, который находился теперь во владениях массачусетских пуритан. Это не спасло его от старых врагов. Они всячески дискредитировали «идолопоклонника» в глазах его