У истоков американской истории. Виргиния и Новый Плимут, 1606-1642. - Лев Юрьевич Слёзкин

Официальный Лондон, как мы уже знаем, признал их несостоятельными. Здесь, правда, могли играть роль антипатия к сепаратистам и связи Мортона с руководителями Совета Новой Англии. При вероятной пристрастности обеих сторон сопоставление версий невольно возвращает к истории ликвидации Уэссагассета. Разве и здесь не устранялись конкуренты и нежелательные соседи? Разве не богатели мэрримаунтцы от торговли мехами? Разве не лежало их поселение на пути к Кеннебеку? Не соблазнительно ли было отделаться от англикан, которые в отличие от плимутских чувствовали себя совершенно свободно, более того, могли служить приманкой и как бы представляли господствующую церковь метрополии? Не внушало ли опасения, что их нарочитая независимость и дружба с индейцами, а также торговые успехи постепенно сделают Мэрримаунт сильной англиканской колонией, опирающейся на королевскую поддержку?

Нельзя было, однако, ликвидировать Мэрримаунт как бы ни с того ни с сего. Самим плимутцам достаточным оправданием этого было «идолопоклонство» и «атеизм» Мортона и его товарищей. Однако официальная государственная и церковная власти в Лондоне такое обвинение сразу бы отвергли, справедливо усмотрев в нем критику англиканизма. Предосудительно веселый образ жизни? Это, конечно, могло бросить тень на «хозяина Ма-ре Маунта». Но облик тупых, хитрых, жадных, лицемерных и неграмотных[545] религиозных отступников-сепаратистов, который рисовал соотечественникам оказавшийся на родине Мортон, вряд ли был для английских властей более симпатичен, чем облик хотя и подгулявших, но верных церкви и традиционным обычаям жителей Мэрримаунта. Не потому ли губернатор Плимута выдвигал против Мортона еще два обвинения, которые могли считаться весомыми как в метрополии, так и в Америке: обвинение в подстрекательстве сервентов к мятежу и обвинение в продаже индейцам оружия. «Хозяин Ма-ре Маунта» ставился в положение ниспровергателя основ государства и нарушителя королевских распоряжений, касавшихся правил продажи оружия туземцам (требовалось по крайней мере специальное разрешение). В обоих случаях он представал человеком, создававшим угрозу безопасности колонистов, а следовательно, для власти английской короны в Америке. Поэтому Брэдфорд и предварял рассказ о Мортоне жалобами на продажу оружия и упомянул голландцев и французов (их поселения находились на северной границе Новой Англии).

Ликвидация Мэрримаунта — не единственное примечательное событие 1628 г. в жизни Плимута. «В этом году, — пишет Брэдфорд, — м-р Эллертон привез с собой в качестве священника для здешних людей молодого человека, не знаю, по собственному ли почину или по рекомендации своих лондонских друзей, во всяком случае без запроса церкви; так как плимутцы пережили много неприятностей из-за Лайфорда, то они хотели получше узнать человека, которого им приходилось принять у себя. Его звали Роджерсом; после знакомства с ним они убедились, что он не в своем уме; в связи с этим им пришлось потратиться, чтобы в следующем году отправить его обратно, а кроме того, возместить все расходы, по счетам Эллертона немалые, которые были сделаны, чтобы доставить самого Роджерса и все необходимое для него: провизию, одежду, белье и т. д. После своего возвращения в Англию он совсем сошел с ума. М-ру Эллертону был сделан выговор за то, что он привез такого человека, когда здесь хватает и других забот» (Б, 243).

Нет никаких источников, по которым можно было бы проверить сообщаемое Брэдфордом[546]. Избавились от психически больного? Или, как в случае с Лайфордом, от религиозного противника? Во всяком случае сепаратистская церковь бдительно охранялась и не было стремления найти ей нового руководителя. Священника вторично привозили «без запроса церкви». В связи с этим обратим внимание на ту часть рассказа Брэдфорда о ликвидации Мэрримаунта, где он высказывал опасение, что хозяева в результате деятельности Мортона «не удержат своих сервентов». Казалось бы, это не имеет отношения к говорившемуся о плимутской конгрегации, отославшей в Англию Роджерса. Тем не менее определенная связь была, во всяком случае возникала.

Победа над Лайфордом послужила утверждению власти руководителей колонии и укреплению конгрегации как главенствующей церковной организации, руководителями которой были в значительной мере те же люди, что и осуществляли управление колонией. Несмотря на возможно еще сохранявшиеся тогда различия в религиозной принадлежности членов магистрата (католик Стэндиш, англиканин или пуританин Гопкинс?) и других имущих колонистов, их все больше объединяла боязнь, «что они не удержат своих сервентов», т. е. стремление обезопасить свое имущество. Иначе говоря, сепаратизм, власть и зажиточность как бы сближались, если еще не сливались в лице определенной группы местной «аристократии». Поэтому режим, о котором говорилось в связи с «делом Лайфорда» и сущность которого заключалась в поддержании социального неравенства, привезенного еще из Европы, и преобладания сепаратистской церкви, становился все в большей мере режимом социального неравенства, развивавшегося также на местной почве при одновременном превращении сепаратистской церкви в идеологическую опору этого неравенства. Как это превращение могло происходить, мы уже имеем представление на примере различного толкования священных текстов Кашменом (для оправдания коллективизма) и Брэдфордом (для оправдания индивидуального хозяйства). На этот раз имелись готовые рецепты, освященные признанными авторитетами сепаратистской церкви.

В напутственном письме пилигримам, покидавшим Европу, Робинсон, мы помним, убеждал их, что «образ божественной власти и авторитета, который воплощается в правителе, должен уважаться в ком бы то ни было». В другой раз тот же Робинсон так определял принципы построения государства: «По отношению к Богу — монархия; по отношению к старейшинам[547] — аристократия; по отношению к остальным — народное государство». Генри Эйнсворт, по «Книге псалмов» которого пилигримы пели еще в Голландии, ту же мысль формулировал следующим образом: «Что касается народного правительства, мы его не поддерживаем, мы его не одобряем, так как если все (the multitude) управляют, то кто же является управляемым?» И опять Робинсон: «Во-первых, мы считаем, что правительство, следующее учению Христа, должно быть откровенно аристократическим и управление осуществляться избранными людьми, в то время как государство, которое часто неверно смешивают с правительством, должно быть народным и демократическим. Это означает, что народ пользуется правом свободного голосования при выборах и решении церковных вопросов. Что касается остального, то, мы полагаем, управлять народом должны старейшины… Пусть старейшины открыто ставят вопросы на утверждение и руководят всеми делами церкви… Пусть верующий народ предоставит своим старейшинам духовное и государственное управление»[548].

Сплоченным и гонимым сепаратистам из Скруби и Лейдена, если и не была слишком близка та «крестьянско-плебейская ересь», о которой говорилось в главе «Пилигримы», то в их тогдашнем положении не казалась она им и слишком предосудительной, тем более что она имела основой раннехристианские образцы, на которые старались равняться будущие пилигримы. Теперь, с развитием частного хозяйства и социального неравенства, шло отталкивание от этих образцов, а через руководителей пилигримов — утверждение тех кальвинистских догм, которые оправдывали привилегии «аристократов»