Патология нормальности - Эрих Зелигманн Фромм

Сентиментальные люди со стороны выглядят довольно отстраненными, ни к чему конкретному не привязанными, но порою у них случаются упомянутые выплески чувств. Это можно наблюдать в кино, на футбольных матчах и на прочих событиях, когда вдруг на лицах зрителей отражаются сильные эмоции – сильное волнение, или будто бы радость, или будто бы грусть, но при этом нетрудно заметить, что одновременно эти же лица остаются бессодержательными, пустыми. Несомненно различие между тем, кто испытывает радость, будучи вовлечен во что-либо, и тем, кто подвержен сентиментальной радости в ситуации, где полагается радоваться, хотя сам человек по-прежнему отстранен от происходящего и ничего не чувствует.

д) Душевное здоровье и отношения с ближними

Описанное состояние абстрагированности, отчужденности от конкретики собственного опыта имеет далеко идущие последствия для душевного здоровья, для того самого источника энергии, который питает нашу жизнь. Конечно, мне могут возразить, что у нас имеется источник чисто физической энергии, химия нашего тела, но мы знаем, что эта энергия начинает иссякать после двадцати пяти лет и медленно, но верно истощается. А вот другой источник энергии подпитывается нашими связями с окружающим миром, нашей заинтересованностью. Это становится особенно очевидным, когда мы находимся рядом с любимым человеком или когда читаем захватывающую книгу. Мы нисколько не устаем – наоборот, неожиданно ощущаем прилив сил. Мы искренне радуемся. Если понаблюдать за восьмидесятилетними стариками, которым выпало прожить жизнь, полную неподдельной любви, заботы и подлинного интереса ко всему вокруг, то нам вдруг откроется поразительный, ошеломляющий факт: они буквально кипят энергией, которая не имеет ничего общего с химией тела, с органическими, так сказать, источниками.

Радость, энергия, счастье – все зависит от того, насколько мы связаны с миром и с ближними, насколько соприкасаемся с реальностью наших чувств, с реальностью других людей, которых воспринимаем не как абстракции, не как товары на рынке; кроме того, в состоянии связанности с миром мы ощущаем личностями, или «Я», погруженными в мир. Индивидуум становится един с миром посредством этой связанности, а также ощущает себя личностью, индивидуальностью, чем-то уникальным, поскольку в состоянии связанности он одновременно оказывается субъектом деятельности, то есть процесса связывания. Я – это я и в то же время другой человек. Я становлюсь единым с объектом моей заботы, а еще ощущаю себя субъектом.

Когда что-то делается для того, чтобы избежать скуки, или когда что-то делается в состоянии связанности, интереса к чему-либо, – различие заметно невооруженным глазом. Вы проводите вечер с друзьями, болтаете о том и сем. Постарайтесь осознать свои ощущения, когда настанет пора прощаться. Как вы себя чувствуете? Вам хорошо, вы довольны, веселы, счастливы? Или испытываете усталость и скуку? Или просто слегка недовольны и подавлены, говорите про себя: «Ну наконец-то, теперь можно пойти спать»? Даже в поздний час вы, если вам было хорошо, чувствуете себя живыми, даже, не побоюсь этого слова, счастливыми – и тогда понимаете, что вовсе не коротали время, желая спастись от скуки.

е) Отчуждение и скука

В культуре, в рамках которой мы отчуждаемся от себя и от других, в которой наши собственные человеческие чувства становятся абстракциями и перестают быть конкретными, нам неизбежно становится ужасно скучно. Мы теряем энергию. Жизнь утрачивает для нас всякую привлекательность. Я считаю, что скука – одно из величайших бедствий, грозящих человеческому роду. Мало что может сравниться с нею по силе страха и невыносимости.

Когда становится скучно, люди прибегают к разным способам развеять скуку. Мы ходим на вечеринки, играем в бридж, пьем, погружаемся в работу, путешествуем – в общем, изыскиваем возможности справиться со скукой. Если вспомнить пример, который я приводил в первой лекции, то, как мне кажется, в некоторых культурах, где жизнь, с одной стороны, вполне комфортна, но где тем не менее изрядно успела развиться скука, мы обнаружим прирост числа самоубийств и случаев шизофрении по сравнению со странами, где налицо более плотное соприкосновение с реальностью, пусть даже эта реальность трагична (ведь печаль и трагедия переносятся все же легче скуки, которая есть не что иное, как выражение отстраненности, отчуждения от мира и любви).

Я бы сказал, что словом «скука» мы, похоже, обозначаем такое условно нормальное и типичное переживание, которое в патологии принято называть депрессией или, в облегченном варианте, меланхолией. Скука – это типичное проявление меланхолии, а меланхолия – это патологическое состояние скуки, которое встречается у некоторых людей. Впрочем, думаю, здесь имеется только количественная разница, а те, кто становится меланхоликом, попросту хуже защищаются от скуки, чем большинство здравомыслящих людей, которым тоже бывает скучно, но которые знают, как избегать скуки и не испытывать ее сознательно.

Конечно, один из лучших способов преодолеть скуку – это повседневная рутина. Если человек работает с семи часов утра до двенадцати часов вечера, если у него нет ни минуты, которую можно потратить впустую, то скучать ему попросту некогда. Работа необходима, ибо скука особенно невыносима тогда, когда выдается время поскучать, и потому люди, лишенные свободного времени, никогда не скучают. Будь иначе, нам действительно пришлось бы за очень короткий срок построить сотни психиатрических клиник для миллионов пациентов.

ж) Отчуждение в политике

В этой связи мне хотелось бы сказать еще вот о чем. Абстрагируются не только межличностное общение, не только наше отношение к самим себе, не только взаимодействие с вещами, но и наше отношение к политике. Имеется традиция, которая зародилась как отрицание абсолютистского государства – я имею в виду право каждого отдельно взятого гражданина определять, на что потратить уплаченный им налог; в конечном счете это право ответственно участвовать в принятии решений о судьбе государства и общества. Это совершенно нормально и вполне конкретно по своим последствиям. Если взять небольшое сообщество, скажем, в той же Швейцарии, где порой собираются несколько тысяч или несколько сот человек, обсуждают какие-то конкретные проблемы, и эти пятьсот или тысяча человек принимают решения, – так вот, в этом случае и вправду происходит нечто конкретное. Решение принято, дальше оно исполняется.

Позвольте напомнить, что уже Аристотель задавался вопросом, насколько большим может быть город. В нем не могут проживать менее тысячи человек, но в городе точно не должно быть более десяти тысяч человек. Город с населением в десять тысяч человек – нечто вполне конкретное, осуществимое; там принятие решений в демократическом смысле наполнено конкретным