Патология нормальности - Эрих Зелигманн Фромм

защекотали до смерти». Что это? О чем это? Выражение ввергает в растерянность, слушатель ничего не чувствует, ибо говорящий не способен ничего выразить. Как ни странно, в подобного рода выражениях нередко упоминается смерть. Мне очень хочется сделать то-то или то-то, выразить в словах сильное волнение по поводу чего-то, и мы, боюсь, употребляем слово «смерть» отнюдь не случайно; так мы показываем, что все нами сказанное возникает из глубокой пустоты внутри, из-за отсутствия чувств, из-за той депрессии, о которой я говорил, обсуждая понятие счастья.

Сегодня мы используем язык не только для общения, но в значительной степени и потому, что слова почти превратились, вслед за деньгами, в абстракции реального опыта, взаимозаменяемые в человеческом общении, но не воспринимаемые как выражение конкретного опыта. Спрашиваешь человека, который глубоко несчастен, как он себя чувствует, и тот отвечает: «Со мной все в порядке». Можно допустить, что им движет уязвленная гордость, но, думаю, он просто не ждет от ближнего искреннего интереса; любые слова – не в счет. Мы произносим слова, чтобы заполнить пробелы, заполнить вакуум в себе и в общении с другим человеком. Прислушайтесь к тону голоса, в котором ведется человеческое общение. Он совершено отстранен, не правда ли? Мы словно приходим на рынок, желая купить что-нибудь. Вот два доллара, дайте мне вон то.

Люди обмениваются словами, не разделяя реальность, о которой они говорят. Они обмениваются словами в некотором замешательстве, чтобы скрыть пустоту в общении, и не чувствуют возбуждения. После разговора не остается ощущения, будто ты чем-то поделился. Зато возникает ощущение пустоты, как бывает всякий раз, когда два часа смотришь дурацкий фильм и со стыдом коришь себя за то, что потратил время на такую ерунду.

г) Отчужденные чувства и сентиментальность

До сих пор я излагал свои соображения и опасения по поводу того, что мне самому представляется одной из главнейших особенностей положения человека в современном обществе: мы, люди, оторвались от всякой реальности, кроме одной, а именно от рукотворной реальности бизнеса, от организации вещей, которой можем манипулировать. Мы взаимодействуем с артефактами, взаимодействуем с социальной рутиной, озабочены производством все большего количества вещей, но почти забыли о подлинных реалиях человеческого существования. Мы не соприкасаемся с нашими чувствами – я имею в виду наши настоящие чувства, наши радости и горести, наши страхи и сомнения, все то, что в самом деле происходит в человеке. Мы отчуждены от ближних и от природы, взаимодействуем лишь с небольшим фрагментом мира, нами же созданного, и, чего скрывать, попросту боимся прикоснуться к чему-то более глубокому.

Если тут вообще требуются какие-либо доказательства, давайте рассмотрим, к примеру, наше отношение к смерти – как мы прячем смерть от себя, будучи не в состоянии принять даже поверхностное ее осознание. Вдобавок, прячась от смерти, мы склонны прятать и рождение. У меня сложилось впечатление, что многие молодые женщины сегодня думают, будто современные методы деторождения позволяют получать какое-то лекарство, обезболивающее и снотворное, едва процесс становится хотя бы чуточку дискомфортным. А когда роженица приходит в себя, ей предъявляют младенца в пеленке, уже вымытого, на руках у улыбчивой медсестры. Мы перестали считать деторождение естественным процессом, не слишком-то элементарным, отличным от способа промышленного производства, от изготовления машиной других машин.

Да и любой другой непосредственный опыт мы тоже от себя прячем. Я уверен, например, что последние фильмы Чаплина оказались настолько непопулярными по простой причине: людям не понравилось, что их в этих фильмах фактически вывели, как говорится, на чистую воду. Фильм «Великий диктатор» (1938–1940) заканчивается одной из наиболее трогательных речей, которые я когда-либо слышал. Но большинство зрителей, даже если им понравилась картина в целом, заявляет: «Нет, это нехорошо, это нехудожественно». Думаю, на самом деле пресловутая художественность – только маска, на самом деле фильм сорвал чересчур много покровов. То же верно и для картины «Мсье Верду» (1944–1946), и для «Огней рампы» (1952); на мой взгляд, все эти фильмы чрезмерно откровенны для наших зрителей, и критики со мною согласны. Недавно я прочитал, что «Американский легион»[12] угрожает бойкотировать прокат «Огней рампы», а владельцы кинотеатров уже начали отменять заказы. Полагаю, «Американский легион» способен устраивать нечто подобное потому, что в обществе наблюдается избыток страха, что людям претит познавать себя настоящих, осознавать свои истинные чувства и реальность человеческого существования. В итоге картина, которая, возможно, является одним из величайших достижений современной американской культуры, может подвергнуться бойкоту по призыву некой группы интересов потому, что она якобы недостаточно содержательна и недостаточно привлекательна для подавляющего большинства населения.

Мы отстраняемся от жизни вместо того, чтобы погружаться в нее, соприкасаться с любовью, ненавистью, страхом, сомнением – словом, со всеми основными переживаниями человека. Мы тяготеем к абстрагированию, то есть отчуждены от жизни. Мы живем в вакууме и заполняем этот вакуум словами, абстрактными выражениями ценностей и рутиной, которая избавляет нас от смущения и стыда.

Зато мы, конечно же, сентиментальны. Что такое сентиментальность? Найдется, думаю, сразу несколько ответов на этот вопрос, но я здесь и сейчас хочу обратить ваше внимание всего на один из них, состоящий в определенной связи с темой моего выступления. Сентиментальность вполне можно описать как чувствование в состоянии полной отстраненности. Если человек не безумен, у него непременно будут какие-то чувства, но если он вдобавок отчужден, настолько отстранился от мира и всего остального, что пребывает в пустоте, – тогда возникает крайне своеобразная ситуация. У него сохраняются чувства, но они направлены не на что-либо конкретное, не на реальность. Сентиментальность означает переполненность чувствами, которые куда-либо изливаются. Мы употребляем такие громкие слова, как «честность», «патриотизм» или, допустим, «революция», мы пересыпаем свою речь словами, которые обозначают абстрактные понятия, лишенные конкретного значения; это, если угодно, слова-стимуляторы, они заставляют нас воодушевляться и рыдать, зовут к свершениям и так далее, оставаясь при этом пустыми оболочками, никак не связанными с нашими подлинными чувствами.

Зритель плачет в кино, когда героиня фильма упускает шанс заработать сто тысяч долларов, но в реальной жизни, оказавшись по воле случая очевидцем страшной трагедии, он вовсе не проливает слез, он ровным счетом ничего не ощущает, потому что на самом деле непричастен к происходящему. Беда в том, что нас это ничуть не беспокоит. Мы живем в этом вакууме абстракции, в отчуждении от реальности чувств. А глубинные чувства все же требуют какого-то выхода, вот и приходится прибегать к громким словам, к стимулам, создавать ситуации для проявления сентиментальности; я плачу не потому, что случившееся меня по-настоящему тронуло, а потому, что в моем