Средство от горя - Коди Делистрати
В широком смысле метод насчитывает уже тысячи лет. В Древнем Египте отрывки, написанные на папирусе, иногда растворяли и съедали[261] – наиболее буквальный вид библиотерапии. Первым библиотерапевтом[262], которого можно сравнить с кем-то вроде Берту, был Соран Эфесский – врач I века нашей эры, который прописывал пациентам либо трагические, либо комические произведения. Но, пожалуй, наиболее убедительным примером такого лечения в античности является случай с древнеримским государственным деятелем Цицероном. В феврале 45 года до нашей эры после родов умерла его дочь Туллия[263], и в письмах к своему другу публикану[264] Титу Помпонию Аттику[265] Цицерон писал, как ему не хватает дочери. Годом ранее Цицерон женился во второй раз, и молодая жена, похоже, так ревновала его к падчерице, что открыто радовалась ее смерти, и Цицерон развелся с нею[266]. Вдобавок тогда же он был вытеснен из политики. «Я потерял то единственное[267], что связывало меня с жизнью», – сообщал он другу[268].
Тит Помпоний пригласил Цицерона в свой дом в Риме, где политик проводил время в знаменитой библиотеке хозяина за чтением древних философов[269]. Однако, даже имея в своем распоряжении все книги Аттика, Цицерон все равно ощущал какую-то пустоту внутри. Ему захотелось написать о своей ситуации. В течение нескольких месяцев он работал[270] над пространным утешением[271], по сути, проводя для себя сеансы терапии – создавая своего рода текст о горе, ставший предшественником для труда Клайва Льюиса «Исследуя горе», книги Джоан Дидион «Год магического мышления» и воспоминаний Чимаманды Нгози Адичи «Записки о горе».
Связь между чтением, письмом и лечением имеет давнюю историю. В Пенсильванской больнице[272], основанной Бенджамином Франклином и Томасом Бондом в 1751 году и считающейся первой больницей в США, пациентам с самого начала предписывалось читать и писать[273]. Их стихи публиковали в больничном бюллетене The Illuminator. Более века спустя Фрейд подчеркнул научную силу поэзии, приведя, возможно, апокрифическую цитату, которая, однако, точно отражает его взгляды: «Не я, а поэт открыл бессознательное».
Я заказал Берту примерно часовой сеанс библиотерапии, отправив ей сотню с лишним долларов через PayPal. Перед встречей она прислала мне по электронной почте многостраничную анкету. Я ответил на вопросы о своей любимой книге («Сны поездов» Дениса Джонсона[274]), об идеальном месте для чтения (пустой вагон-ресторан поезда), о том, зачем я читаю (чтобы расширить свой кругозор и для работы) и как я выбираю, что читать, перечислил книги, которые дочитать не смог, и книги, которые больше всего ненавижу, а также ответил на некоторые другие вопросы о своих читательских привычках. Анкета заканчивалась вопросами о том, что меня напрягает и чего не хватает в моей жизни.
«Есть ли у вас какие-нибудь проблемы в жизни?» – спросила меня Берту в начале нашей сессии.
Я рассказал о матери.
«После ее смерти вы читали? Вы могли читать?» – задала она вопросы, которые мне никогда не задавали раньше.
Я рассказал ей о том, что утром после смерти мамы читал (и ничего не запомнил) «Однажды я заговорю красиво» (Me Talk Pretty One Day) Дэвида Седариса и перечитывал «Тайную историю» Донны Тартт[275] – книгу, к которой я полдесятка раз обращался за утешением.
Во время разговора с Берту я осознал, насколько трудно мне было читать что-то особенно серьезное или новое, и что дело обстоит так уже давно. После беседы Берту предложила мне несколько рецептов. Первым из них оказался роман, с которым я уже был знаком, – «Горе – это вещь с перьями» (Grief Is the Thing with Feathers) Макса Портера. Она также рекомендовала книгу искусствоведа Джона Бергера «Вот здесь мы встречаемся» (Here Is Where We Meet), которую я не читал. Через несколько дней она прислала мне ее по электронной почте, сопроводив рецепт комментарием: «Вы скорбите по матери, а это прекрасное произведение исследует потерю мамы, умершей пятнадцать лет назад. В жаркий день в Лиссабоне рассказчик натыкается на свою давно умершую мать на скамейке в парке. Так начинается странное и трогательное путешествие сквозь время и эмоции – скорбь, утрата, воспоминания и воссоединение».
Она прописала книгу «Миссис Смерть скучает по смерти» (Mrs Death Misses Death) поэтессы Салены Годден («мощная поэтичная проповедь о персонифицированной смерти», как выразилась Берту), роман «Гид» (The Guide) Разипурама Кришнасвами Нарайана («книга, которая поможет вам задуматься о различных способах существования»), одну из повестей Туве Янссон о муми-троллях и работу нейробиолога Дэвида Иглмена «В сумме»[276] («о возможных жизнях после жизни»).
Этот сеанс библиотерапии по сути своей напоминал форму предоставления разрешения. Посредством чтения и обсуждения этих книг Берту дала мне возможность поделиться своими чувствами, не называя их и не говоря о них прямо. Я мог говорить об эмоциях, используя то, что узнал из этих книг.
Когда я читал Бергера, а затем перечитывал Портера, кажущаяся уникальность моего горя начала растворяться. Два блестящих писателя разобрались со смертью и потерей, сделав это элегантно и остроумно. Они нашли способ разделаться с проблемой, написав о ней. Меня весьма утешило осознание того, что мои нынешние переживания испытывали и другие. Сильное горе может казаться беспрецедентным, потому что, когда оно случается с нами, в нашем собственном восприятии оно действительно беспрецедентно (по крайней мере если такое происходит в первый раз). Однако горю посвящено бесчисленное множество исторических, литературных и философских трудов.
В тонкой, примерно 100-страничной книге[277] «В сумме» нейробиолог из Стэнфорда Дэвид Иглмен в качестве своеобразного философского эксперимента описывает несколько возможных вариантов загробной жизни. В главе «Тревога» Земля сама по себе является временной загробной жизнью – по сути, местом отдыха, где мы можем заниматься всеми известными нам прекрасными вещами, например влюбляться и слушать музыку, прежде чем нам придется вернуться к настоящей жизни,
