Средство от горя - Коди Делистрати
Книга «В сумме» и большинство прописанных мне книг, посвященных смерти, рассматривают последнюю как нечто, допускающее изменение. Не то чтобы можно было изменить физическую реальность и неизбежность смерти, но то, как она обычно концептуализируется, само по себе является рассказываемой нами историей. Согласно Бергеру, мы можем продолжать разговаривать с нашими близкими, если захотим. Согласно Иглмену, смерть наступает только тогда, когда нас забывают.
Эти книги подарили мне невероятную благодарность маме за то, что она умерла с уверенностью в отношении ее собственных историй о смерти и загробной жизни. Некоторым требуется исключительно Истина с прописной буквы, свобода, которая предположительно приходит вместе с полной ясностью, и если раньше я считал, что это мой случай, то теперь я в этом уже не уверен. Я также не уверен в том, что истории, которые мы рассказываем себе, обязательно противоречат этой Истине. Возможно, в смерти и горе вообще нет никакой единой истины – есть только то, что мы сами себе рассказываем.
Актер Эндрю Гарфилд, мать которого умерла от рака поджелудочной железы, когда ему было тридцать шесть, рассказал, что новое понимание горя[278], заставшее его врасплох, пришло к нему со стороны природы. «Я боролся с горем, и до того, как она ушла, я, как и любой другой человек, сопротивлялся, злился и испытывал ужасную тревогу по поводу того, что это значит и к чему это приведет», – говорил он в одном из интервью. Однажды вечером, когда он бродил по пляжу на острове Файр (штат Нью-Йорк), на него снизошло озарение. Ему захотелось прыгнуть в океан, он погрузился в воду и почувствовал, что его отпустило. «Я получил лекарство», – сказал он. Он понял, что сын, потерявший мать, – это сюжет, старый как само время, что такое древнее место, как океан, наблюдало подобную ситуацию бесчисленное количество раз и что, хотя его эго хотело помешать ему, он почувствовал великую историческую правду, которая позволила отпустить боль. Он отметил, что «исчезло какое-то ложное восприятие».
Гарфилд пережил нечто вроде смерти эго – без псилоцибина, искусства, книг и прочего. Он расширил свое сознание и увидел, что не является центром мира, что смерть матери – часть естественного хода истории. Примечательно, что он принял это. Он никогда не говорил, что справился со своим горем, – просто с тех пор он стал смотреть на него по-другому. Для Гарфилда перелом в восприятии произошел не под воздействием внешних приспособлений, а благодаря силе природы – величию океана.
Кенли, моей старой знакомой из Спокана, тоже удалось совершить прорыв благодаря природе и псилоцибину. Когда она была подростком, ее отец покончил с собой, и именно она обнаружила тело. Кенли рассказывала мне, что в колледже и несколько лет после выпуска она жила как бы «половинчатой жизнью», блокируя часть себя и часть своего прошлого. Она изо всех сил старалась подавить воспоминания о самоубийстве отца и о ссорах родителей, погасить ощущение, что она могла предотвратить его смерть.
Но десять лет спустя, в первые дни ковида, Кенли отправилась в лес на прогулку со своим золотистым ретривером Бо. Она вела записи. Она разговаривала с Бо. Именно в лесу к ней пришло понимание, что она может контролировать горе, а не жить под его контролем. Именно после принятия псилоцибина в рамках собственного эксперимента она начала осознавать, что предотвратить смерть отца было невозможно и что напряженные отношения между родителями не имели к ней особого отношения. Она поняла, что может быть одновременно счастливой и печальной, грустной и благодарной. Она помнила, как нашла его тело, помнила его неверность, но также в памяти осталось и то, как он водил ее на занятия по танцам, как прыгал в озеро, куда возил семью каждое лето, как обнимал ее по дороге в школу. Ее взгляд не столько изменился, сколько расширился: горе больше не являлось исключительно болью. Оно вообще больше не было чем-то единым.
Для меня псилоцибин и упражнения на смену точки зрения (даже искусство, математика и книги) – это не полноценные решения, хотя они помогают расширить представление о себе и о том, что я считаю красивым. Я видел, что я – не только скорбящий сын. Я старался оставаться открытым альтернативным способам мышления, тому факту, что горе может повести по тысяче разных направлений, протащить через любое состояние души. Если найти способ быть восприимчивым к этому, не застревать в колее уверенности, что все должно продолжаться так, как должно на ваш взгляд, то, я уверен, возможно все.
У меня подобная открытость появилась, когда один французский журнал[279] отправил меня на медитацию в Институт Эсален в Биг-Суре (Калифорния), занимающий 50 гектаров пространства над Тихим океаном[280]. Готовясь в основном молчать три дня, я прочитал эссе литературоведа Марка Грейфа[281], где он изучает «флоберовский эстетизм». Опираясь на взгляды и тексты Гюстава Флобера, эссе Грейфа описывает, как человек может натренировать свой мозг сохранять и улучшать ежедневный опыт, если начнет воспринимать все, что видит в течение дня, как нечто, в чем можно найти удовольствие и красоту – например, увидеть жука, лист растения или мусор так, как его мог бы нарисовать Моне или сфотографировать Уильям Эглстон. Изменить точку зрения могут не только прекрасные произведения искусства – это может сделать буквально все что угодно. Цель состоит в том, чтобы поменять взгляд, чтобы в своем восприятии наделить эстетической значимостью все вещи – даже те, которые иначе казались бы скучными, отталкивающими или не доставляющими радости.
Однажды после обеда я отправился принимать ванны, чтобы опробовать эту идею – посмотреть, смогу ли я раскрыть свое видение без псилоцибина, поездки в «Коллекцию Пегги Гуггенхайм» или чтения прописанных книг. Усевшись в природный горячий источник и вытянув ноги, я попытался применить эту версию эстетизма к текущему моменту. Другие люди приходили и уходили. Температура повышалась.
Через некоторое время необычный опыт должен превратиться в обычный. В случае горя это особенно важно. Нельзя постоянно изводить себя горем. Необходимо преобразовать его в нечто более слабое, менее заметное. Такова правильная
