Патология нормальности - Эрих Зелигманн Фромм

частью машины; товар, который он производит, занимает более высокое положение, он не ощущает себя его создателем. Отчужденная работа по определению скучна, а потому мучительна; как следствие, рабочего можно побудить к терпению через материальную компенсацию, то есть фактически через повышенное потребление. Конфликты теперь возникают не из-за самого принципа, а лишь по поводу размеров компенсации.

Ситуация была бы иной, не будь труд отчужден, вознаграждайся он сам по себе – потому что интересен, воодушевляет и оживляет, даже, например, через ответственное участие работника в деятельности предприятия (завода, больницы и пр.) как общественной организации.

Лишь в последние годы рабочие подхватили точку зрения Маркса, хотя, конечно, отнюдь не по причине углубленного знакомства с его сочинениями. Это новое отношение к труду очень заметно в США и Федеративной Республике Германия. Уже несколько лет жалобы на скучный труд и требования развивать методы производства, которые предоставляют работникам больше заинтересованности и возможности влиять на децентрализованный сверхспециализированный рабочий процесс, являются основными вопросами переговоров между работниками и работодателями – при том, что чисто экономические требования (более высокая зарплата или, по крайней мере, стабильная заработная плата с точки зрения ее покупательной способности) по-прежнему остаются значимыми. Со стороны промышленников такие требования более удовлетворительного труда находят частичное понимание, предпринимаются попытки что-то сделать в этом направлении, пусть все шаги можно назвать пока экспериментальными и предварительными.

Важнейшее значение этого вопроса для будущего очевидно. Чем более механизированным, безличным и, следовательно, отчужденным становится труд, тем выше должно быть вознаграждение, которое выражается в увеличении заработной платы, то есть в возрастании потребления. Тем самым складывается ситуация, в которой современному человеку приходится искать душевное равновесие за счет возрастания потребления, компенсируя все возрастающую скуку от работы и досуга.

Для того, кто осознает опасную деградацию человечества, обусловленную потребительством, вопрос о том, действительно ли человек ленив от природы, является одним из наиболее серьезных психолого-антропологических вопросов современности.

б) Научные стороны аксиомы

Трудно понять, откуда взялась твердая вера во врожденную леность и пассивность человека, учитывая тот факт, что множество наблюдений убеждает нас в обратном. Разве животные не проявляют непреодолимую склонность к играм и забавам? Разве дети не жаждут играть до тех пор, пока буквально не валятся с ног? (Фрейд неправильно истолковал стремление ребенка снова и снова повторять одну и ту же игру как признак «навязчивого повторения», а не как выражение потребности в деятельности; по всей видимости, на его толковании сказалась естественная инерция мышления). Во все века, во всех культурах человек испытывал потребность в возбуждении и стимуляции. Разве не ищет он остроты в искусстве, в драме, литературе, ритуалах, танцах, в культуре в целом, наблюдая за «гимнастом на летающей трапеции», за автомобильными авариями, читая о преступлениях и болезнях? Разве не делает он все возможное для того, чтобы избежать скуки и инертности?

Согласно редукционистской аксиоме, человек стремится к состоянию минимального возбуждения. Для Фрейда удовольствие состояло в факте отсутствия возбуждения. То есть скука и инертность – идеальные состояния? Но почему тогда человек стремится избегать этих состояний? Существует множество доказательств присущей человеку потребности в возбуждении и стимуляции, о них мы поговорим чуть позже; сейчас же уместно отметить, что даже многочисленные свидетельства из первых рук, плоды повседневных наблюдений, требуют объяснить, откуда берется слепота большинства психологов, отрицающих врожденную потребность в возбуждении и стимуляции.

Д. О. Хебб[30] (1955) предлагает очень остроумное объяснение этого загадочного явления. По его мнению, нынешняя невразумительность теории мотивации во многом связана с тем, что психологи опираются в своих рассуждениях на устаревшие неврологические теории, несмотря на обилие более современных и более содержательных. «С точки зрения характера, – отмечает Хебб, – теория стимула и реакции рассматривала животное как более или менее неактивное, если то не подвергалось особому возбуждению. К особым возбуждениям относили голод, боль и сексуальное возбуждение, а также стимуляцию, которая стала ассоциироваться с одной из перечисленных более примитивных мотиваций». Неврология до 1930 года, как указывает Хебб, была склонна полагать, что нервная клетка инертна до тех пор, пока на нее не воздействуют извне, и то же самое утверждалось о совокупности клеток, составляющих нервную систему. Что ж, с 1930-х годов неврология в этом отношении существенно изменилась, начала осознавать, что нервная система, как и все живые существа, активна, что человеческий мозг предназначен к активности, что ему требуется всего-навсего надлежащее питание; как пишет Хебб, единственная поведенческая проблема состоит в том, чтобы объяснить бездействие, а не активность. Недавние неврологические открытия показывают, что мозг всегда активен, но его «активность не всегда относится к передаваемому виду, который определяет поведение». (Хебб приводит в качестве доказательства различие между медленной активностью дендритов и «суетой» спайков[31].)

При всей убедительности доводов Хебба по поводу того, что психологические теории отстают в развитии из-за своей приверженности устаревшим неврологическим построениям, мы по-прежнему не можем понять, почему психологи не прибегают к более современным неврологическим изысканиям. Почему они словно преднамеренно игнорируют данные, которые находятся, так сказать, под рукой и готовы к использованию?

в) Труд и аксиома врожденной лености

Возможно, главная причина веры в аксиому врожденной лености человека кроется в самой природе труда в индустриальном обществе. Это становится ясно, если сравнить промышленный труд – от работы на механическом ткацком станке до конвейерной линии автомобильного завода – с трудом средневекового ремесленника. Кузнец или плотник трудились в условиях, которые требовали от них постоянной сосредоточенности и живого интереса к работе. Этот труд представлял собой непрерывный процесс обучения, начинавшийся с ученичества и продолжавшийся на протяжении всей жизни ремесленника. В процессе труда он повышал свое мастерство, развивал себя – свои чувства, знание материала и навыки; его способность чувствовать и видеть возрастала на протяжении всей жизни. Он рос в процессе этой деятельности, будучи неразрывно связан со своими материалами, инструментами и прочими факторами своего окружения. Потому этот труд никогда не был скучным, он оставался интересен, как и всякая деятельность, подразумевающая сосредоточенность, внимание и отработку навыков.

Сегодня мы наблюдаем остатки прежнего отношения к труду у художника (который в чем-то тоже ремесленник), у живописцев и музыкантов, у хирургов, рыбаков, циркачей и некоторых других. (Вот почему современные люди, похоже, с интересом наблюдают за любым квалифицированным трудовым процессом, который им удается увидеть, – от выступления Казальса[32] до работы ткачихи.)

На самом деле мы знаем, что в труде, который требует постоянных упражнений и практики, развиваются навыки, которые со стороны порой кажутся чудесными. У пастухов зрение сегодня вдесятеро острее, чем у рядового человека; арабские каменотесы