Патология нормальности - Эрих Зелигманн Фромм

Полезно задаться вопросом о том, какова природа этих галлюцинаций и почему они вообще возникают. Когда в первый раз слышишь об этих «галлюцинациях», на ум сразу приходит спонтанный психотический опыт; возможно, именно поэтому они кажутся некоторым наблюдателям столь драматичными. Но я не вижу оснований для подобного истолкования. Мне кажется, один из испытуемых совершенно верно определил природу этих галлюцинаций, когда сказал: «Мне снился сон наяву». Конечно, любую галлюцинацию можно счесть «сном наяву», но я полагаю, что это общее определение способно исключить специфические галлюцинаторные особенности психотиков. Скорее, я склонен воспринимать эти «галлюцинации» как короткие сны в состоянии дремоты; быть может, испытуемые и вправду засыпали на несколько секунд, успевая увидеть сон за этот короткий промежуток времени. Природа таких снов наяву (waking dreams) принципиально отличается от природы «дневных грез» (day dreams). Последние на самом деле – не сны, а фантазии, направляемые определенными желаниями или страхами; сновидец полностью осознает тот факт, что творит фантазию; греза начинается и заканчивается по желанию сновидца и почти не требует творчества. А сон, в том числе и тот, который человек видит наяву, имеет совершенно иную природу.

Представляется правдоподобной гипотеза, объясняющая «галлюцинации» в экспериментах с сенсорной депривацией теми же факторами, какими мы привыкли объяснять сновидения. В эксперименте, как и во сне, организм частично или полностью лишен внешних раздражителей, и кажется, что мозг реагирует на это созданием собственных раздражителей посредством галлюцинаций и сновидений. Как отмечают М. Цукерман и Н. Коэн (1964), с точки зрения нейрофизиологии эту ситуацию рассматривали Э. В. Эвартс (1962) и М. Э. и А. Б. Шейбл (1962). Цукерман и Коэн ссылаются также на другие теоретические объяснения галлюцинаций в экспериментах, в том числе на психоаналитические, когнитивные и социально-психологические объяснения. Особый интерес для нас представляют психоаналитические интерпретации. К сожалению, они по большей части тавтологичны: изоляция ведет к своего рода регрессу; регресс способствует развитию «первичных процессов» и тормозит вторичные. (См. также более позднюю статью Цукермана, в которой он изучает различные теории о «галлюцинациях» и приходит к выводу, что «сенсорные галлюцинации кажутся значительно менее жуткими, чем в первых сообщениях канадских студентов – Zuckerman 1969.)

Организаторы экспериментов по сенсорной депривации отмечают немалую ценность этих опытов для понимания функционирования мозга. Ср.: «Недавние нейрофизиологические исследования свидетельствуют о том, что нормальное функционирование бодрствующего мозга зависит от постоянного воздействия сенсорной бомбардировки, которая вызывает продолжительную реакцию возбуждения. В частности, текущие опыты Ч. К. Шарплесса в лаборатории Макгилл позволяют установить, что в случаях, когда стимуляция не изменяется, она быстро теряет способность вызывать реакцию возбуждения. Следовательно, хотя одна из функций стимула состоит в том, чтобы вызывать или направлять форму поведения, ему также присуща неспецифическая функция поддержания возбуждения, по всей видимости, через ретикулярную формацию ствола мозга. Иными словами, поддержание нормального, разумного и адаптивного поведения требует, судя по всему, постоянных изменений в сенсорном воздействии. Мозг не похож на вычислительную машину, управляемую электродвигателем и способную мгновенно реагировать на сигналы после сколь угодно длительного или короткого простоя. Мозг схож с машиной, которая нуждается в непрерывной работе. Поэтому кажется целесообразным изучить когнитивную деятельность при длительной перцептивной изоляции, насколько это вообще возможно. Ф. Бремер и К. Терцуоло (1953) обеспечили такую изоляцию рассечением ствола мозга; но студенты крайне неохотно соглашаются на операции на мозге ради научных экспериментов, поэтому нам пришлось довольствоваться менее строгой изоляцией от окружающей среды» (Bexton, Heron and Scott 1934). После 1953 г. появилось гораздо больше свидетельств того, что авторы экспериментов не ошиблись в истолковании полученных данных.

г) Свидетельства сновидений

Изучение феномена сновидений приводит к выводам, аналогичным тем, которые предоставляют эксперименты по сенсорной депривации. Отмечу, что мы воспринимаем сам факт сновидений (пусть многие люди забывают свои сны и мнят, что им ничего не снится) как вполне очевидный и потому предпочитаем не выяснять тот вопрос, который напрашивается сам собой: почему мы вообще видим сны?

Учитывая, что во сне деятельность организма сводится к минимуму, за исключением работы тех органов, которые необходимы для продолжения жизни, то мозг, казалось бы, тоже должен отдыхать, поскольку многие задачи, важные при бодрствовании, как бы откладываются, пока организм пребывает в состоянии покоя. Увы, факт остается фактом: наш мозг необычайно активен в любое время дня и ночи. Сегодня подтверждено многочисленными экспериментальными исследованиями, что сновидения занимают около 25 процентов общего времени сна, и это обстоятельство становится еще понятнее, если принять во внимание постоянную активность мозга не только при бодрствовании, но и во сне. (Животные, даже находящиеся на низших ступенях эволюции, тоже видят сны, и это доказывает, сколь важна данная мозговая деятельность; см. Tauber and Koffler 1966.) Поскольку во сне организм игнорирует любые внешние раздражители кроме, назовем их так, необычных, то кажется, что в процессе сновидения он создает собственные стимулы, аналогичные по своему воздействию «реальным» стимулам внешнего мира.

Но феномен сновидений не сводится к потребности мозга в стимуляции и возбуждении, он намного шире по своему охвату и значению. Во многих сновидениях присутствует художественное творчество, им свойственна глубина проницательности, совершенно чуждая сновидцам в бодрствующем состоянии. Даже те сновидения, которые как будто целиком мотивируются галлюцинаторным удовлетворением инстинктивного желания (Фрейд считал, что все сны представляют собой такое удовлетворение либидиозных желаний), нередко отмечены творческим мастерством, недоступным сновидцу в состоянии бодрствования. Часто случается так, что во сне мы оцениваем человека или ситуацию яснее, чем наяву. Примером такого «пророческого» сновидения может послужить сон человека А. о человеке Б., встреченном вечером. После встречи А. подумал, что Б. – отличный парень, так что надо провернуть ту деловую операцию, которую они наметили. Однако ночью ему снится следующий сон:

«Я иду с Б., и мы подходим к реке. Б, который очень хорошо плавает, говорит, что до ближайшего моста слишком далеко; мол, мы легко переберемся вплавь. Я принимаю его предложение, но вскоре понимаю, что течение в реке сильное, и плыть очень трудно. Б. плывет впереди; я кричу ему вслед, что хочу вернуться, а он отвечает насмешкой и плывет дальше. Я прилагаю неимоверные усилия и в конце концов оказываюсь на другом берегу, едва живой. Б. берет мой бумажник с важными документами и большим количеством денег и говорит: “Пойду куплю вам лекарство”. После чего уходит и не возвращается».

Когда А. просыпается, то ему не по себе. Он пытается восстановить в памяти вчерашний разговор и вспоминает, что заметил на лице Б. своеобразное – насмешливое и враждебное – выражение. Затем ему на