Патология нормальности - Эрих Зелигманн Фромм

Другой особенностью современного западного общества, тесно связанной с выделением индивидуальности из коллективной организации общества, выступает явление, которое принято называть «индивидуальной инициативой». Скажем, в средневековой гильдии положение участника зависело от его экономической деятельности. В современном капиталистическом обществе люди свободны. Капиталист свободен, и рабочий тоже свободен. Они действуют сами по себе, и каждый развивает упомянутую «индивидуальную инициативу»; но даже индивидуальная инициатива в экономическом смысле сегодня гораздо слабее той, что наблюдалась сто лет назад, по причине ряда изменений в структуре современного капитализма. Если же задаться вопросом, что такое индивидуальная инициатива в какой-либо области деятельности, кроме вложения средств, то выяснится, что ее почти и нет.

Возможно, в средневековом обществе люди обладали не меньшей или даже большей индивидуальной инициативой, если оценивать нас по готовности к неожиданностям, по умению воспринимать жизнь как приключение, по желанию чего-либо добиваться, по стремлению хоть немного отличаться от ближнего. Я хочу сказать, что мы нынешние уступаем в личной инициативности, полагаю, большинству прочих культур. На мой взгляд, индивидуальная инициатива, если понимать ее человечески, а не чисто экономически, у современного человека развита крайне слабо.

Третья черта, характерная для современного общества, состоит в том, что мы создали науку и труд, которые позволили нам покорить природу до неслыханной степени; против этого никто не станет возражать. Но мы, оставаясь гордыми покорителями природы, сделались рабами той самой экономической машины, которую и создали. Мы господствуем над природой, а наша машина господствует над нами. Быть может, мы больше подвластны артефактам, сотворенным при помощи наших станков, чем люди во многих культурах подвластны природе, которую они не научились усмирять. По меньшей мере, если сопоставить угрозы землетрясений и наводнений, то есть природных катастроф, с опасностью ядерной войны, то, думаю, последнюю мы справедливо можем трактовать как символ угрозы со стороны наших собственных средств производства, и здесь наше положение уязвимее, нежели положение культур, подвластных природе.

Четвертая характеристика современной культуры – научный подход к жизни, причем под научным подходом я имею в виду установку, выходящую далеко за пределы этого термина в техническом смысле. Научный подход, говоря по-простому, – это способность быть объективным, то есть иметь смирение видеть мир таким, каков он есть, видеть других людей, предметы и самого себя без искажения действительности собственными желаниями и чувствами, верить в силу нашей мысли и ее способность распознать истину, но быть готовым постоянно проверять плоды мышления с применением новонайденных данных, быть честным и объективным, не избегать тех фактов, которые не укладываются в наше текущее мировоззрение.

Современный научный подход является, как мне кажется, величайшим шагом на пути человеческого развития, поскольку он предусматривает приверженность духу смирения, объективности и реализма в степени, недоступной тем культурам, где научный подход не используется. Но как мы в итоге поступили? Мы поклоняемся науке и превратили научные утверждения в замену былых религиозных догм. Научный подход для нас перестал служить выражением смирения или объективности, сделался всего-навсего очередной формулировкой догмы. Обычный человек воспринимает ученого как этакого современного священника, который знает ответы на все вопросы и находится в непосредственном контакте со всем, что хочет познать; а раньше думали, что священник, осененный божеством и способный лицезреть Бога время от времени, дарует пастве толику своего общения с Богом. Итак, тот, кто читает «Популярную науку», осведомлен о последних научных открытиях и убежден в том, что некоторым ученым известно все на свете, является поклонником новой догмы, научной религии, и ему никогда не придется думать самостоятельно.

Еще одной особенностью цивилизации последних двухсот лет является наша политическая демократия, тоже огромный шаг вперед по сравнению с прошлым. Теперь люди могут принимать решения не только о том, как использовать налоги, но вообще по всем важным для общества вопросам. Они могут решать самостоятельно. Однако опять-таки мне могут возразить, что эта идея и этот принцип – изначально реакция на торжество абсолютистского или даже феодального государства, где люди не имели права участвовать в принятии решений по поводу собственной жизни, во многом деградировали; если позволите употребить очень сильное выражение из области скачек, я бы сравнил демократический процесс со всеми его рисками и иррациональными элементами с утверждением, будто третья лошадь может подойти для ставки, потому что она приснилась мне прошлой ночью. Я вовсе не отрицаю наличия определенной доли рациональности в нашем процессе голосования как таковом, но это ни в кое мере не вдумчивая забота каждого человека по отдельности о благе общества. Я по-прежнему считаю демократию лучшим строем, но в своей нынешней форме она, конечно, далека от того, что грезилось изначально.

Вы можете спросить, есть ли у всех этих новых факторов что-то общее в современном обществе, которое я попытался описать; что ж, их следует понимать в первую очередь как отрицание досовременной структуры. Свобода личности, индивидуальное предпринимательство, научный подход, политическая демократия, господство над природой – все перечисленное выражается прежде всего через отрицание: не так, как раньше, по-другому. Мы отрицаем элементы прежней феодальной структуры, но, боюсь, чрезмерно увлеклись отрицанием, до сих пор формулируем и воспринимаем эти идеи именно через отрицание, как двести или триста лет назад, вместо того, чтобы подняться на новый уровень осмысления – если угодно, к отрицанию отрицания, к критической оценке того, что это отрицание означает, или, можно сказать, к выходу за пределы отрицания, к новым, более позитивным формулировкам своих желаний. В конце концов феодализм или даже абсолютистское государство – давно уже не наша проблема. Быть может, редакционная статья в «Нью-Йорк таймс» сотню лет назад была образцом критики, воодушевляла и вселяла надежду, но в 1953 году такие редакционные статьи на меня совсем не действуют – и, полагаю, со мной согласятся в этом отношении все остальные, за исключением, пожалуй, тех, чье личное мнение эти статьи подтверждают (всегда приятно находить единомышленников).

В целом, думаю, если окинуть взором положительные черты нашей культуры и нашего общества, нам придется признать, что мы застряли в отрицании, которое давно пора преодолеть. Отрицание перестало быть плодотворным и конструктивным, пора выходить на новый уровень, который можно охарактеризовать как отрицание отрицания или как формулировку новой позиции.

в) Человеческие обстоятельства и психические потребности

Прежде чем приступить к обсуждению того, как наша социальная и культурная структура влияет на человека и на душевное здоровье, я хотел бы высказать несколько более общих соображений, которые необходимы для разъяснения