Человек государев 6 - Александр Горбов

— Постараюсь. Завтра на свежую голову буду думать, что с ней делать.

* * *

«Она что-то почуяла», — объявил мне Захребетник, когда утром следующего дня мы пришли в столовую, сели за стол и приступили к завтраку.

Шамаханская действительно не спускала с меня настороженных глаз. Провожала взглядом, кажется, каждую ложку каши, которую я проглатывал.

«Хорошо, что еда здесь невкусная, — отозвался я. — Аппетит не испортишь. Но ты прав, эта змея за мной следит не отрываясь. Неужели откуда-то узнала, что я в Коллегии работаю?»

«Это вряд ли. Скорее, у неё, как у всех примитивно мыслящих, хорошо развиты инстинкты. Она чувствует исходящую от тебя опасность, но чем именно ты можешь быть опасен, пока не поняла. Надо усыпить её бдительность».

«Каким образом?»

«Притвориться, что она тебе нравится, что ты ей доверяешь. Что остаёшься здесь не для того, чтобы её контролировать, а просто хорошо проводишь время. Надо вызвать дамочку на разговор по душам».

Возможность разговора по душам выдалась через некоторое время после завтрака. Выйдя из своей комнаты, я увидел стоящих в коридоре Шамаханскую и экономку Федору Степановну.

— Выбить перину! — кричала Шамаханская в ухо экономке. — Слышите? Вы-бить пе-ри-ну!

— Собрать малину? — недоуменно вопрошала Федора Степановна. — Да помилуйте, барыня, откуда же сейчас малина? Май на дворе, ещё даже земляника не пошла. Да и то сказать — малина у нас в последние годы совсем измельчала. Прямо скажем, паршивая стала малина. Надо бы у соседа Кузякина саженцы откопать. Вот уж у кого малина так малина.

— Да какая ещё малина! — Шамаханская всплеснула руками. — Перина, я вам говорю! Перину надо выбить. Слышите?

По тому, как хитро блеснули глаза экономки, я вдруг понял, что всё она прекрасно услышала. Старухе просто отчаянно не хотелось выполнять распоряжения барыни. А пожалуй что и глумиться над ней нравилось.

Я застучал по коридору костылём, направляясь к женщинам.

— Римма Романовна говорит о перине, — подойдя ближе, сказал экономке я. — Она просит выбить перину. Распорядитесь, будьте добры. — И чуть заметно подмигнул.

— Ах, пери-ину, — протянула Федора Степановна. — Ну так бы сразу и сказали! Сделаем, барыня, не извольте сомневаться.

Она изобразила намёк на поклон, развернулась и ушла.

— Благодарю вас, — сказала Шамаханская. — Здешняя прислуга совершенно невыносима, просто ужас что такое! У Николая Теодоровича, к сожалению, не достаёт твёрдости, чтобы держать их в железных рукавицах. Ну, ничего. Это мы скоро поправим. В своём доме я не потерплю подобной распущенности.

— Не сомневаюсь, — поддакнул я. — Чувствуется, что вы умеете обращаться с большим штатом прислуги.

Я безбожно врал. На самом деле, о Шамаханской у меня сложилось такое мнение: едва ли у неё когда-то была даже единственная горничная, не говоря уж о большом штате. Люди, выросшие в окружении слуг, ведут себя иначе. Но Шамаханская приняла мои слова за чистую монету и польщённо улыбнулась.

— О, я выросла в очень богатой семье! Не в России, в другой стране, которую не хочу называть.

Она вышла из дома на террасу и опустилась в кресло. Я расценил это как приглашение и присел в соседнее.

— Ах, какое у меня было детство! — мечтательно продолжила Шамаханская. — Вообразите только: прекрасный дом с белыми колоннами, тенистые аллеи, цветущие розы. Даже пруд с лебедями! И фонтаном, и золотыми рыбками.

— Да что вы говорите? — поддержал беседу я.

— Да-да! Папенька и маменька пылинки с меня сдували, я была их единственным ребёнком. На именины мне подарили пони и огромную куклу, которая умела закрывать глаза. Но однажды сказка закончилась. Мои родители умерли, и я осталась одна-одинёшенька. Бедная невинная девочка, которая совершенно не знала жизни и о которой некому было позаботиться. Все наши деньги разворовали злые люди, мне пришлось самой устраивать свою судьбу.

— Сочувствую, — снова поддакнул я. — И чем же вы занимались?

— О, вы не поверите! — Тут Шамаханская ненадолго задумалась. Но не так, как задумываются, припоминая события, а словно колеблясь: который из вариантов выбрать. — Я была художницей! — объявила она. — Я с детства любила рисовать и стала очень популярной. Мои картины продавались везде, даже в Москве в Центральном пассаже. Вы бывали там?

— Не часто, — прикладывая немалые усилия к тому, чтобы сохранять серьёзный вид, сказал я.

Знатоком искусства я себя не считал, но тем не менее знал, что картины обычно продают в картинных галереях, а также на выставках и вернисажах. Раскрашенные литографии, которые продавали в торговых рядах, по сути, даже картинами не являлись.

— Ох, зайдите! — порекомендовала Шмамаханская. — Там столько товаров — право слово, не описать! — Лицо её затуманила мечтательность. — А ещё меня везде приглашали. Да-да, в самые лучшие дома, на все приёмы! Я была просто нарасхват, не успевала менять наряды. Но потом… Ах. — Шамаханская вздохнула и прижала руку к груди. — Увы, моё счастье было недолгим. А ведь всё так чудесно начиналось! Мне сделал предложение один чрезвычайно богатый, знатный человек. Называть его фамилию я не буду, она слишком известна в обществе. Он был исключительно красив, прекрасно пел и дарил мне просто сумасшедшие подарки! Однажды подарил карету, а в другой раз — дворец. Воображаете?

Я покивал, всем своим видом подтверждая, что в наше время многие так делают. Дарят дворцы направо и налево, почему бы и нет.

— Я жила с ним в чудесном доме на Пречистенке. Собственный выезд, куча слуг, званые обеды и променады. Но потом… О, это такая грустная история, я не могу вспоминать её без слёз. — Шамаханская достала из рукава батистовый платочек. — У него оказались премерзкие дети! Совершенно невоспитанные.

— То есть ваш избранник был женат? — уточнил я.

— Нет-нет, ну что вы! — спохватилась Шамаханская. — Это были… э-э-э… его младшие сёстры. Наглые, отвратительные девчонки! Они буквально житья мне не давали, пяти минут не могли посидеть спокойно, как подобает хорошим детям. И однажды чаша моего терпения переполнилась. Я ушла от него буквально в чём была! Не захватила ни своих нарядов, ни драгоценностей, ни даже подарков, которые он мне дарил. После он долго писал, на коленях умолял меня вернуться. Но я была непреклонна. — Шамаханская всхлипнула и вытерла глаза платочком. — И вот я здесь.

— Действительно очень грустная история, — сказал я.

— Барыня! — На террасе появилась экономка. — Которую перину выбивать? Ту, что у барина в спальне, он не отдаёт. Подите прочь, говорит. Я сейчас занят, в потолок гляжу.

— Ах, ну вы видите, что творится! — Шамаханская, всплеснув руками, вскочила с кресла. — Ничего без меня сделать не могут.

Она вместе с экономкой скрылась в доме.