Истории о «ненужных» открытиях - Виктор Давыдович Пекелис
Как и ожидал Пастер, на него напали с двух сторон. Биологи критиковали его как химика, вторгнувшегося со «своими» законами в чужую область – область живого.
Химики считали идеи Пастера бессмысленными. «Бессмысленность» была для химиков бесспорной, поскольку в оценке работ Пастера опп исходили из положений, выработанных только своей наукой. Непривычность, неожиданность творческой мысли ученого, выходившего за пределы традиционной химии, проникшего в химию живого – в науку, которой будет суждено родиться на стыке химии и биологии, – нарушала «нормы» общепринятого химического представления о брожении, ставила все «с ног на голову», С этим трудно было примириться и трудно в это поверить. Но Пастер безукоризненностью и доказательностью опытов, по образному выражению знаменитого биолога С. П. Костычева, «вырвал силой признание у современников, разбил своим титаническим гением недозревшее общественное научное настроение и на осколках его вынудил всю современную науку строить заново свои взгляды на основании его открытий».
Но какого труда это стоило великому французскому ученому?! Сколько сил и лет он положил на доказательство научной истины, подтверждающей биологическое происхождение брожения?!
Занимательные и безобидные микроскопические «букашки-таракашки», некогда увиденные голландцем А. Левенгуком, мало интересовали исследователей. И уж никто не говорил об их роли для земной жизни. Лишь в результате работ Пастера они превратились в титаническую силу. Великий естествоиспытатель выявил огромную роль микробов в круговороте веществ в природе.
Пастер сумел проследить за работой микроорганизмов на поверхности земли. Он показал, как они превращают сложные соединения в простые, которые затем снова превращаются в «строительный материал» для новых сложных веществ.
«Брожение, гниение и медленное окисление – вот три естественных процесса, обусловливающие великий акт разрушения организованной материи, который является необходимым условием для поддержания жизни на поверхности нашей планеты» – таким был принципиально важный вывод, сделанный великим ученым из «ненужного» для практики, по мнению многих его оппонентов, открытия роли микроорганизмов как активной и преобразующей силы природы.
Позднее, оценивая теоретическое наследие Пастера, К. А. Тимирязев напишет: «Сорок лет теории дали человечеству то, что не могли ему дать сорок веков практики», – поскольку биологическая теория брожения, основанная на глубоких знаниях о микроорганизмах, объясняла многие непонятные до спх пор процессы химического изменения вещества.
А если до Пастера о микробах знали как о маленьких существах различной формы, то «чудачества» Пастера дали возможность выявить различные «профессии» микробов, различные «сферы их деятельности».
Не менее важен новый взгляд на брожение и для последующих исследований Пастера, как бы вытекающих из одного и того же источника – работы о роли микробов в брожении, которую многие его современники, по словам известного ученого Ирвинга Леигмюра, считали лишенной всякого смысла.
ВСЁ ИЗ СЕБЕ ПОДОБНЫХ
Такова уж судьба истинного ученого: если он поглощен работой, то поглощен без остатка. Так было и с Пастером. В этом увлеченном естествоиспытателе уживалось, казалось бы, несовместимое: смелость, фантазия, нетерпение, страстность и строгость к себе, безграничная придирчивость, хладнокровие и недоверие к каждому своему шагу, к каждой новой идее. Но именно эти качества и делали его истинным ученым.
Поскольку Либих отказался от проверки выводов Пастера, но продолжал нападать на него в журнальных статьях, французский ученый демонстрировал противникам и просто неверующим свои искусные опыты, предостерегал людей от безразличия к микробам. Но внутренне был уже настроен на другие исследования.
Можно сказать, что Пастер предчувствовал какую-то связь между брожениями и заразными болезнями. Все чаще п чаще возвращался он к «странной» мысли, высказанной еще в XVII веке прославленным Робертом Воплем, считавшим, что тот, кто до основания разгадает сущность брожения, будет, без сомнения, более всякого другого способен дать правильное объяснение различным болезням. Но эти работы были еще впереди.
Пастер включился в спор против самозарождения, исходя из своих соображений. Во-первых, Пастер и в 1860 году, так же как и в начале своей научной деятельности, был убежден в несимметричности живой материи и симметричности неживой и невозможности симметричных молекул переходить в несимметричные. Иными словами, он был противником идеи перехода неживой материи в живую. А такой переход неизбежен, если принимать самозарождение существующим. Во-вторых, проводя опыты по брожению, он долго и придирчиво изучал микробы и был абсолютно убежден в их довольно высокой организации. Поэтому не мог поверить даже, что сложные организмы могут возникнуть «сами по себе».
Как Пастер вспомнил о самозарождении? Его заставила об этом думать статья французского натуралиста Пуше, опубликованная в 1858 году.
Конечно, в середине XIX века уже никто не говорил о самозарождении гомункулуса в колбе, основываясь па рецепте алхимиков: «Возьми известную человеческую жидкость и оставь ее гнить сперва в запечатанной тыкве, потом в лошадином желудке 40 дней, пока начнет жить, двигаться н копошиться, что легко заметить. То, что получилось, еще нисколько не похоже на человека, оно прозрачно и без тела. Если же потом ежедневно втайне, осторожно и благоразумно питать его человеческой кровью и сохранять в продолжение сорока седьмиц в постоянной равномерной теплоте лошадиного желудка, то произойдет настоящий живой ребенок, имеющий все члены, как дитя, родившееся от женщины, но только весьма малого роста».
Нет, подобные рецепты сто лет назад вызывали те же чувства, что и вызывают сейчас. Но, признавая самозарождение абсурдным, не сомневались в самозарождении микробов.
Микромир как бы был отдан на откуп всем, кто пытался доказать самозарождение и кто старался доказать его невозможность. Споры шли жаркие, страстные.
Как раз в разгар обсуждения нашумевших опытов Пастера по брожению появляется серия работ натуралиста Пуше о самозарождении. В них, будто бы мимоходом, оп громил пастеровскую теорию о микробах, утверждая, что со стороны некоторых ученых совершенпо неправильно предполагать в воздухе большое количество зародышей микробов.
«Кто и когда мог их там обнаружить? – спрашивал Пуше. – Никто, – отвечал он сам себе. – Это же просто невероятно! Если все микробы зарождаются от микробов, то в воздухе этих зародышей было бы видимо-невидимо! Тогда воздух представлял бы собой нечто непрозрачное, среду, напоминающую туман!»
«Нет, – не останавливался Пуше на таком недостаточно, по его мнению, красноречивом примере, – пожалуй, воздух должен был бы обладать плотностью железа! А этого, к счастью, мы не наблюдаем, – удовлетворенно констатировал ученый. – Так зачем же спорить по столь очевидному поводу, как самозарождение?»
Для Пастера же самозарождение было абсолютно невозможным. И он решил доказать свою точку зрения.
