Знахари и колдуны на Руси. Травники, костоправы, повивальные бабки и другие “знающие” - Галина Поповкина

сверхъестественными средствами людей портить… отнюдь невозможно”. В указе назывались причины распространенности веры в колдовство: “По суеверию простого народа, наслышкою и воспитанием в него вперяемому, воображают себе различные к чародейственным порчам способы, и как кто из детства об оных наслышался, так слепо тому и верит; напротив, чего пронырливые, обращая легкомыслие их в свою пользу, умышленно затевают на себя чародейственное искусство и тем для корысти своей приводят себя у простаков в почтение и боязнь”. Признавалось, что все ранее принятые судебные и иные решения о колдовстве являлись ошибочными, а осужденные по этим делам “к жестокому наказанию” лица объявлялись осужденными “безвинно”. Судьям давалось указание не принимать подобных дел к рассмотрению и не давать повода к дальнейшему укреплению в народе “сумасбродства” и суеверия, а напротив – “того же часа принять объявление о сем чародействе за пустую, смеха и презрения паче, а не уважения достойную баснь”»[72].

Следствием «Наказа» стал указ от 14 мая 1770 года, который приравнял все связанное с колдовством к проступкам, совершенным слабоумными или малолетними. Дела по этим вопросам передавались в ведение «совестных» судов, а наказания предусматривались в виде денежного штрафа или порки плетьми. В дальнейшем российское законодательство по-прежнему содержало статьи за нарушения, ранее считавшиеся колдовством[73].

При этом исследователи отмечают, что незначительное внимание к колдовским вопросам позволяет сделать следующий вывод: «К началу XX века у светской власти сложилось впечатление о полном преодолении суеверий, могущих вызвать негативные последствия в сфере обеспечения общественного порядка и безопасности». Вот что историки права находят в законодательных актах: «В Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года разглашение “ложных чудес” (ст. 1159), объявление себя колдуном или чародеем, лжепредсказания и лжепредзнаменования (ст. 1160), распространение слухов о мнимых видениях, продажа “мнимоволшебных напитков”, “составов” и талисманов (ст. 1161), кликушество (ст. 1163) рассматривались не как религиозные преступления, а как преступления, “нарушающие общественное спокойствие и порядок”, выражающиеся в “подложном проявлении чудес и других сего рода обманов”». Статьей 263 главы 12 «О нарушении постановлений, ограждающих общественное спокойствие» Уголовного уложения 1903 года предполагалась ответственность лишь за распространение «заведомо ложного, могущего возбудить общественную тревогу, слуха», а о народных суевериях упоминалось в статье 79 главы 2 «О нарушении ограждающих веру постановлений», предусматривавшей ответственность за похищение или поругание действием тела умершего «по суеверию, неразумению или невежеству»[74].

Однако в целом законы были мягкими, не рассматривали колдовство как реальную угрозу жизни и спокойствию граждан и государства.

Судебные процессы над ведьмами и ранее становились предметом изучения. Исследователь истории колдовства Я. А. Канторович, книга которого вышла в 1906 году, считал, что в России «не было систематизированного преследования ведьм, как на Западе, не было выработано никаких исключительных судопроизводственных порядков по делам о колдовстве, не было специальных законов о преступлении колдовства, обвиняемые не пытались, не сжигались на костре. Дела оканчивались обыкновенно вознаграждением потерпевшего или уплатою штрафа в пользу церкви, церковною эпитимиею или очистительною присягою… несмотря на слабое развитие демонологических понятий, Россия тем не менее также заплатила тяжелую дань суеверию колдовства… Первоначально духовная власть смотрела весьма мягко на преступление колдовства и не требовала наказания греха чародейства смертью. <…> Во второй половине XVIII столетия в народе существовало убеждение, что сожжение за колдовство – дело обычное и вполне законное. <…> Единичные случаи преследования мнимых ведьм повторяются очень часто в течение XVIII столетия. Дела… рассматривались в обыкновенных судах… как гражданские иски о причиненном колдовством вреде. Суды не придавали им никакого религиозного характера»[75]. Как видно из представленного фрагмента, автор в целом верно отметил основные этапы борьбы с чародейством. В его книге можно найти много примеров расследований и судов над колдунами, анализ литературных и фольклорных источников.

В XIX веке, по-видимому, колдовство и знахарство были довольно широко распространены как среди крестьян, так и у горожан. О бытовании знахарства в русской крестьянской среде свидетельствуют многочисленные заметки этнографов и исследователей-любителей XIX – ХХ веков. Так, И. П. Сахаров пишет: «Верование поселян наших в ведьм есть явление незапамятное – и так глубоко укоренилось, что никакие убеждения не в состоянии поколебать его. Там, где пронеслась молва, что завелась ведьма, все соседи в страхе, все ищут избавления. Знахари и колдуны являются к услугам, с обещаниями изгнать и уничтожить ведьм. Избавителей принимают с радостью, с подарками. Знахарь или колдун является ночью; одни только старшие в доме знают о его прибытии»[76].

В этот же период нередки были случаи довольно успешного сосуществования знахаря и сельской общины. Например, харьковское уездное земское собрание постановило выдавать знахарю Бондаренко до конца его жизни за лечение им собачьего бешенства по пять рублей в месяц. Причем постановление это сделано, несмотря на возражение управы и редакционной комиссии, которые находили неприличным покровительствовать знахарству. Схожая ситуация сложилась в селе Старое Сумского уезда Харьковской губернии, где «дiду», специалисту по лечению бешенства, селяне платили 24 рубля в год[77].

Потребность населения в медицинских услугах позволяла некоторым умельцам неплохо зарабатывать: «В 3 верстах от г. Сумы, на хуторе Косовщине, живет бабка Прасковья Богуш, пользующаяся такой известностью, что к ней стекаются больные даже издалека; приезжает немало и так называемых образованных людей. Избы в Косовщине превратились как бы в гостиницы. Приезжающие платят в месяц за квартиру по 30 рублей и, кроме того, за лечение более 40 рублей. Богуш лечит преимущественно потением, для чего делает ванны из соли, разных трав и, наконец, навоза. Кроме того, она дает скипидар внутрь и им же натирает больных. Богуш нажила уже капитал в несколько десятков тысяч рублей и 600 десятин земли»[78].

Следующий факт также свидетельствует о широком распространении неврачебной медицинской помощи: «Знахари, выходя из того… обстоятельства, что у нас – если и не совсем по закону, то de facto – могут врачевать все желающие, дошли, не без некоторой последовательности, и до выдачи врачебных свидетельств. Одному уволенному от службы кондуктору Самаро-Златоустовской дороги знахарка выдала для представления начальству следующее свидетельство: “О Колодине начальнику бригады г-ну Лосицкому удостоверение. Я удостоверяю, что был Колодин у меня, Шваревой, 2 сентября. Я с ним отваживалась, освобождала от болезни. Оказался солитер у Колодина, бывает у всякого человека, но редко очень. 1897 года, 3 сентября. Шварева, врач”»[79]. Необходимо отметить, что в двух рассмотренных выше эпизодах нельзя с уверенностью говорить, были ли врачеватели знахарями. Однако такие примеры свидетельствуют не только о фактах широкого распространения неофициальной медицины, но и об отношении окружающих к подобным целителям, а также состоянии врачебной помощи в российских регионах.

Несмотря на то что медицина в целом к началу ХХ века стала делать значительные успехи в лечении разного рода заболеваний, увлечение народными способами целительства было распространено весьма широко, хоть