Знахари и колдуны на Руси. Травники, костоправы, повивальные бабки и другие “знающие” - Галина Поповкина

Он одним из первых обратил внимание на существование заговорно-заклинательной магии в жизни казаков-переселенцев, напечатав «Заговоры амурских казаков»[114]. В этой работе автор публикует около двух десятков устных заговоров, собранных по среднему течению реки Амур, между Благовещенском и Хабаровском. Исследователь старался как можно точнее передать записанные им тексты. Устные заговоры он дает почти с фонетической точностью. Обращает на себя внимание и приведенная Азадовским рукопись, представляющая личные записи казака Филиппа К. Материалы, зафиксированные исследователем, помогают восстановить картину бытования знахарства среди казачества в начале ХХ века.

Владимир Клавдиевич Арсеньев – русский путешественник, географ, этнограф, писатель, исследователь Дальнего Востока.

Wikimedia Commons

Женьшень. Ботаническая иллюстрация, 1810 г.

Wellcome Collection

В этот же период писал свои работы профессиональный врач, энтузиаст освоения и культурного процветания Дальневосточного региона Николай Васильевич Кирилов (1860–1921), оставивший интересное научное наследие, в том числе заметки о китайской медицине и огородном выращивании женьшеня, непосредственно относящиеся к ситуации на Дальнем Востоке.

Замечательный краевед Амурской области Григорий Степанович Новиков-Даурский (1881–1961) – автор многих статей преимущественно этнографического характера, среди которых есть и посвященные знахарству[115]. Такова, например, статья «Заговоры и молитвы», опубликованная исследователем в 1916 году и содержащая не только тексты молитв, но и сведения о распространении знахарства в крестьянской среде, способах передачи знаний. Кроме того, в Государственном архиве Амурской области есть фонд Новикова-Даурского, содержащий уникальные материалы по народной медицине и знахарству.

Как видим, в конце XIX – начале XX века у ученых-этнографов возник интерес к народной медицине и знахарству. Как правило, цель исследователей состояла в фиксации бытовавшей традиции, ее описании, в том, чтобы сделать это описание доступным для всех интересующихся данной темой. Такие труды содержат ценные материалы о бытовании знахарства и традиционной медицины, которые требовали систематизации и анализа. Кроме того, надо учитывать, что эти работы отражали существование традиции в местах выхода переселенцев, перенесших устоявшиеся этнокультурные стереотипы с материнских территорий в новые регионы. Этнографическое описание этих феноменов стало первой ступенью в изучении лечебной и магической практики русских, украинцев и белорусов. Итак, работы дооктябрьского периода по исследуемой нами проблеме были первыми и очень важными шагами в изучении лечебной и магической практики восточных славян.

В работах этнографов советского периода и до середины 1990-х в целом прослеживается стремление зафиксировать уходящую традицию заговоров и народно-бытовой медицины, а также дать анализ этим явлениям культуры в соответствии с установками советской этнографической науки. Характеризуя работы данной группы в целом, напомним, что этнографы, продолжив исследование проблем народной медицины, поднимали вопрос о необходимости изучения магической практики восточных славян. Но в советское время занятие целительством было небезопасным, поскольку не признанные официальной медициной способы лечения считались примитивными, вдобавок по советскому законодательству знахарство как незаконное врачевание влекло за собой уголовную ответственность[116].

Речь здесь об оказании медицинской помощи лицами без специального образования. Согласно советскому законодательству, врачеванием могли заниматься только те, кто получил специальность врача, зубного врача, фельдшера, фармацевта, акушерки. Уголовная ответственность предусматривалась почти во всех союзных республиках, кроме Эстонской ССР (см., например, УК РСФСР, ст. 221). В большинстве республик уголовная ответственность наступала независимо от того, был ли причинен вред здоровью. Наказание состояло в лишении свободы на срок до одного года, либо в исправительных работах на тот же срок, либо в штрафе в размере 300 рублей. Если случаи незаконного врачевания не представляли большой общественной опасности, их рассматривал товарищеский суд[117].

В связи с этим долгое время исследование магической лечебной практики было возможно только в рамках изучения обрядовой стороны народной медицины и религиозных верований. Носители таких знаний вынужденно скрывали свои умения; лишь тексты заговоров – ценный памятник народного поэтического искусства – нашли свое место в трудах ученых-фольклористов. Эхо тех лет слышалось и в начале 2000-х: одна из информанток не сразу согласилась побеседовать с нами, опасаясь, что если она расскажет нам о своих занятиях, то мы «ее в милицию сдадим». Другой знахарь рассказывал, что соседи написали на него донос, в котором, по его словам, указывали, будто он «людей лечит, но не только людей, но и коров лечит. Судили меня за это дело, но только штраф дали. После этого судья сам пошел до меня, лечиться». А вот как рассказывает об этом периоде еще одна из наших информанток: «Моя бабушка лечила в тридцатые годы[118] – а тогда же нельзя было. Так она несколько раз где-то по полгода сидела за это. Говорит: “Вот коммуняки, днем нельзя лечить, а ночью сами мне детей в кукурузе приносят!”»

В итоге мощный пласт культуры восточнославянского населения России был сведен только к разделу устного творчества, а о лечебной практике, поведении знахарей, их психологии и мировоззрении говорилось очень мало.

Однако почти сто лет назад, в 1928 году, Нина Александровна Никитина (1894–1942), одна из первых советских ученых, обратила внимание на существование знахарско-колдовской практики у жителей русских сел. Ее статья дает представление о внешнем облике, характере, занятиях колдунов, отношении к ним крестьян. На наш взгляд, эта работа долго была едва ли не единственной публикацией, посвященной магическим практикам[119].

В этот же период, хоть и значительно позже, появилось исследование традиционных норм поведения крестьян XVIII–XIX веков, которое, конечно, не могло обойти вниманием существование традиционного врачевания и знахаря как особого специалиста в этой области. Здесь же, кстати, сделана первая в отечественной этнографии попытка формулировки термина «знахарь»[120].

Значительный вклад в исследование вопросов народной медицины русских внесла Мария Давыдовна Торэн (1894–1974), осветившая в своей монографии различные методы народной фитотерапии, мануальной терапии и других способов лечения. Труд Торэн, переизданный в 1996 году, можно считать классическим в отечественной этнографической науке в области изучения народной медицины[121].

Примером соответствия политическим установкам можно назвать некоторые труды о народной медицине славян. Так, в работе о функционировании народной медицины и знахарства в дореволюционной Белоруссии и их бытовании в советское время исследователю видятся лишь последствия необразованности крестьянского населения в царской России: «Представляет интерес и вопрос об отношении трудового народа к знахарям и колдунами в дореволюционной Белоруссии. Отношение это было двойственным. С одной стороны, народ не всегда верил им, нередко боялся их; с другой стороны, отсутствие квалифицированной медицинской помощи вынуждало обращаться к знахарям и колдунам»[122]. Иными словами, по мнению ученого, знахарство могло существовать в народной среде только потому, что невозможно было получить профессиональную медицинскую помощь. Однако, как мы уже показывали, дело не только в отсутствии врачей, но и в глубокой укорененности знахарства в народном мировоззрении и традиции. Подобная оценка «знающих» в принципе характерна