Знахари и колдуны на Руси. Травники, костоправы, повивальные бабки и другие “знающие” - Галина Поповкина

силу личной обиды могут негативно относиться к такому человеку и легко находить «доказательства» его вредоносности, связи с нечистой силой и т. п. Порой такое отрицательное восприятие может захватывать многих членов социума, в котором живет «знающий». И в этом случае мы можем увидеть феномен «козла отпущения», сакральный и социокультурный смысл которого прекрасно раскрыт в работах французского исследователя Рене Жирара[162]. Так, он описывает ситуацию, когда община объединяется для травли жертвы, чья вина вымышлена или в отношении которой предполагаются нарушения сакральных запретов. Ее убийство становится актом катарсиса, снимающим социальное напряжение. Очевидно, что специфика положения и характер занятий «знающих» делают их идеальными фигурами на роль таких «козлов отпущения», и совершенно ясно, что преследовать будут не «знахаря» – фигуру положительную в народном сознании, а «колдуна».

Болгарские народные колдовские ритуалы. Фреска Рильского монастыря, начало XIX в.

Wikimedia Commons (по лицензии Creative Commons Attribution 2.5 Generic)

Именно здесь, как нам кажется, можно найти объяснение феномена смены ролей, когда община вдруг начинает считать знахаря колдуном. Иначе говоря, если магическую деятельность человека оценивают отрицательно, то называют его колдуном; если положительно – знахарем. И тогда мы можем сказать, что колдуна боятся больше. На этот факт обратила внимание и О. Б. Христофорова: «Отличие знахарей от портунов проходит не только по линии сильный / слабый колдун, многое зависит и от точки зрения рассказчика»[163]. В связи с этим случаи расправы над подозреваемыми в магических способностях (даже если «знающий» исцелял окружающих) происходят до сих пор, о чем мы говорили выше.

Особый вопрос – самоопределение колдуна или знахаря, то есть то, как он сам воспринимает свою деятельность. Наши исследования показывают, что в таком самоопределении главное – этическая оценка собственных стремлений. Она во многом определяется культурными ориентирами жизненного мира общины, в которой живет «знающий». Так, если он понимает, что ставит себя вне христианской духовной традиции, то чаще всего называет себя колдуном. Если же он стремится придерживаться нравственных норм христианства – знахарем. Многочисленные истории о колдунах и «ведьмах», обида на несправедливое отношение «как к колдовке», отмежевание своей практики («я только на добро делаю») от практики колдунов, готовых навести порчу, «сделать» присушку и пр., – яркое тому подтверждение.

Другое дело – как практика такого знахаря в действительности соотносится с христианством. Знахарство и колдовство, как мы уже упоминали, осуждаются всеми христианскими Церквями, включая Русскую православную церковь. Положение «знающего», даже если он разделяет большинство христианских этических норм и ценностей, в любом случае оказывается двойственным из-за обращения к магическим силам. Собственную маргинальность знахари осмысливают и разрешают по-разному: нередко с помощью тех или иных ухищрений они стараются взять благословение на свою практику у священника, о чем мы говорили в предыдущей главе.

Как мы видим, учет намерений, стремлений помогает раскрыть довольно сложную картину мира «знающих» в народной культуре и их отношений с обществом. В отечественной фольклористике также прекрасно отображены общезначимые смыслы народной традиции, в которых разворачиваются деятельность «знающих», их самоидентификация и восприятие окружающими.

Итак, проблему отнесения «знающих» к какой-либо категории можно решать с учетом каузального, причинного (по уровню обладания «силой»), функционального или интенционального (принимая во внимание намерения) объяснений. Фактически ни одна из приведенных выше типологий не опирается только на один тип объяснений, в большинстве случаев они комбинируются. Пожалуй, наибольшая синкретичность обнаруживается в типологиях, построенных на причинном объяснении, которые склонны рассматривать магические воздействия как некую объективную реальность и действующую причину, различающую практики колдуна и знахаря.

Тетка Егориха, Елфимовская знахарка. Иллюстрация П. Боклевского к роману П. Мельникова-Печерского «В лесах», 1936 г.

Калужский музей изобразительных искусств

Осознанное и целенаправленное использование функционального объяснения обнаруживается в типологизации «знающих», принятой в фольклористике: знахарь и колдун рассматриваются как сюжетные персонажи, имеющие свои функции и роли, что позволяет добиться ясности выстраиваемой типологии. Однако, поскольку в реальной жизни действуют не персонажи, а живые люди, носители свободной воли, способные к нравственному самоопределению, преследующие те или иные интересы, в описании и объяснении феноменов колдовства и знахарства, скорее всего, не обойтись без интенционального объяснения, которое необходимо сочетать с функциональным и полученными на его основе результатами. Это позволяет увидеть сложный характер идентификации «знающего» как колдуна или знахаря.

С одной стороны, важны собственные стремления «знающего», сознательная направленность его деятельности: для знахаря она лежит в русле христианских ценностей, заботы об интересах общины; для колдуна – носит эгоистический характер, противопоставление христианской традиции. С другой – отношения «знающего» с общиной, священнослужителями во многом определяются тем, как его воспринимают окружающие. И все эти процессы разворачиваются и осмысляются всеми участниками в смысловом контексте традиционной народной культуры с ее типическими актами, сюжетами и персонажами. Поэтому выстраивание однозначной, объективной и не зависящей от свойств конкретной личности и ее отношений с социумом типологии «знающих» вряд ли возможно, если речь не идет о фольклорных персонажах. При исследовании реальной народной жизни типологическая принадлежность «знающих» всегда будет ситуативной. Иначе говоря, категоризация и номинация «знающего» может различаться в зависимости от его отношений с окружающими, собственных намерений, устоявшихся традиционных воззрений, региона бытования.

Заключение

Итак, мы увидели, что знахарство у славян имеет глубокие корни. Его существование в культурной традиции русских, украинцев и белорусов с древности до наших дней во многом определено верой в невидимые обычному человеку силы и связи мира, обусловливающие события повседневной жизни. Однако, несмотря на очевидную необходимость «знающего» для сельской общины, его позиции среди односельчан не были однозначно высокими и устойчивыми. Во взаимоотношениях общества и знахаря преобладает двойственность, обусловленная таинственностью обрядов, их пограничным положением между миром магических сил и болезней и видимым миром. Обывателя пугали необычные способности самого «знающего», запутывала непонятная граница между колдовством как вредоносными магическими действиями и знахарством как лечебно-магической практикой.

Мистические компоненты внутренне присущи мировоззрению народа. Но для знахаря они существенно более важны, чем для обычного человека, и определяют всю его деятельность. Специфические аспекты мировоззрения знахаря во многом обусловлены этапами его становления – посвящением и развитием обретенных навыков. Магические воззрения знахаря трансформируются с изменением картины мира и культуры народа. Об этом свидетельствуют органически переплетенные элементы языческого и христианского мировоззрения в знахарстве, возникшем задолго до Крещения Руси. В современном бытовании знахарства мы не найдем ярких обрядов посвящения, однако его черты прослеживаются в этапах становления, что явствует из реальных биографий этих целителей.

Что касается вопроса о разграничении знахарства и колдовства, то граница здесь весьма условна, о чем свидетельствует разнообразный этнографический материал. Отнесение «знающего» к той или