Артима талантов Корелимона - Елена Владимировна Крыжановская
Старшие отругали юную художницу — где это видано, черная роза, жуть! Хотели перевернуть дощечку другим боком, а потом решили, почему нет? Пусть будет «Смоляная роза». Оригинально, и напротив как раз двор смолянщика. Пахнет тут больше смолой, чем розами. Предприимчивый делец папаша даже стряс с соседа пару тавриков за рекламу, ведь его смолянку теперь будет так легко найти и запомнить!
Когда дело пошло на лад и рядом с пустырём выросла большая трехэтажная гостиница для бедноты, владельцы «Смоляной розы» так и не смогли сменить вывеску. На новой резной табличке на воротах и над входом в гостиницу снова красовалась та же смоляная роза, ведь это место стало популярным и любимым у приезжих. Они привыкли к странному названию и тому, что неподалёку вечно плавится смола в котлах, там смолят лодки и бочки.
Теперь ночлег под открытым небом, без комнат, с миской похлёбки на ужин стоил тут два медных таврика, самая дешевая комната — три, с хорошим ужином — пять. Но в комнату могло набиться сколько угодно человек, а ужин полагался только для одного, остальным приходилось доплачивать за еду или делить единственную порцию. Дежурного блюда с закусками могло с натяжкой хватить двоим, тут уж вопрос кошелька и степени голода.
Артисты заплатили за неплохую комнатку три таврика, подразумевая, что там заночуют Лумери и Таисса, остальным придется спать возле повозки. Миска похлёбки, овёс для ослика и место для фургона входили в плату.
— На ужин мы ещё не заработали, но надежда есть, — Корелимон помогал Радио снять обручи с повозки, расстелить брезент — благо, постояльцев было с утра немного, места хватало. — Посмотрим, что тут нам досталось. Ты сумеешь собрать эту груду железок и веревок во что-то, подходящее для представлений?
— Соберу, но для начала нужно выяснить, что у нас есть, чего не хватает, а для этого, полностью опустошить повозку и проверить всё имущество. Лумери! Тащи наружу всё, что полегче. Тяжелое оставь мне. А… вот и наша красавица! — Традион вскочил, радостно приветствуя входящую во двор «Смоляной розы» Таиссу в сером плаще. Куда незаметно сбежала белая кошечка и как Лумери передала за забор плащ, он не заметил. — А кого я особенно раз видеть сейчас, Бари-Ларч, дружище! — Радио потряс широкую ладонь силача. — Поможешь? Нам тут такое счастье привалило…
— Я в общих чертах уже сказала, — опередила Лумери его рассказ.
— А где Ларчик? Я думал он с вами, — недоуменно оглядывался Радио.
— Ларчик только что был здесь, — ни словом не соврав, улыбнулась Таисса. — Не бойся, он не пропадёт. Он всегда рядом, когда нужен.
Бари-Ларч затаённо усмехнулся, оценив похвалу своей госпожи.
— По правилам выступлений сестёр Радос нам с Лумери нужен красивый парный номер? — спросила Таисса. — Нужно придумать пока что-то совсем простое, что можно показать на первом представлении.
— Мы всегда можем петь вместе, — успокоила Лумери. — Но я надеюсь, придумаем что-то поинтереснее! Помоги мне разобрать этот мешок, посмотрим, что за костюмы тут были, и что ещё можно спасти…
Как только они вытащили весь лёгкий скарб на брезент, Бари-Ларч и Радио сгрузили тяжелые железные трубки с острыми отростками, как сучки на дереве, и дырами, словно некоторым дятлам по вкусу долбить стальную кору. Корелимон отвёл Осю в стойло, напоил, оставил ослику еды, и принёс к повозке два полных ведра воды.
Радио отстегнул крепления деревянных бортов, коробчатый дощатый низ повозки превратился в сцену. Борта не свисали, а закреплялись вертикально на железном каркасе. По четырём углам устанавливались трёхметровые мачты. Они служили «ножками» для сцены, раскрывшаяся повозка превращалась в огромный «столик». Длина ножек регулировалась так, чтобы они крепко упирались в неровную поверхность. Радио раскрутил их до упора. Торчащие концы мачт вверху соединялись трубками и получалась рамка над сценой. На её передний край вешали занавес. Видно, снятый с обручей когда-то ярко расписанный брезент и служил занавесом. На заднюю для зрителей часть рамки вешались полинялые, сейчас свернутые в трубки холсты с изображением красивого горного пейзажа с далеким лесом и старинным замком с одной стороны, и с городскими улицами и домами под красной черепицей с другой стороны. На другом холсте с одной стороны был внутренний интерьер мрачного замка, с другой — роскошный дворец, колонны, люстры и позолота которого, правда, весьма поблекли. Ещё два полотнища, сшитые из длинных полос некрашеного темного холста, вешались по бокам, закрывая сцену от любопытных зевак.
— Можно всё закрыть, получим театр, — Радио поднял на сцену ведро воды. — А можно выступать открыто на все четыре стороны, когда публика стоит вокруг сцены. Пора смыть с этих досок пыль и прах веков! Апчхи! — он старательно вымыл сцену, взяв тряпку, которую Лумери с сожалением признала не годной даже для нищенского костюма. — И нужно смазать колёса, — визгливым скрипучим голосом добавил он. — Их пиликанье мне уже все печёнки выело, хуже скрипача-недоучки!
— Радио, эта рамка такая тяжелая, значит, прочная? — с надеждой спросила Лумери.
— Хочешь знать, можно ли тебе влезть наверх? Можно. Она выдержит не только тебя, но и меня, и даже братца Бари-Ларча! Видишь, по бокам мачт торчат короткие ступеньки, как раз затем, чтобы удобно лезть наверх. Пять или шесть лет назад я работал на такой рамке в четверке акробатов. Мы влезали одновременно со всех углов, а потом одновременно вращались на вытянутых руках, только рама была чуток повыше.
— Вращались с четырех сторон? По центру? А как не сталкивались ногами?
— Был рассчитан ритм, как в танце, по центру всегда пролетал только один. Такая карусель. Знаешь, как рассчитали? Купили на ярмарке четыре игрушки маленьких деревянных акробатов, собрали модель рамки и крутили, чтобы понять, как нужно считать, с какой скоростью вертеться, в какой последовательности, чтобы не столкнуться. А спрыгивая, делали сальто. Все по очереди, и вместе кланялись. Не так уж сложно, но красиво.
— Красиво. Мда, жаль по тонким трубкам я не могу ходить, как по канату. Свалюсь, — самокритично вздохнула Лумери. — По доске ещё могла, но тут…
— Вообще-то, можешь, если потренируешься. Только я бы обвил верхнюю рамку тросом, — предложил Корелимон. — И толще будет, и нога не соскользнёт случайно.
— А это мысль.
