У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари

— Ты сейчас станешь евнухом. После того, как тебя ещё крепко выпорют, разумеется! — объявил Аврелий.

— Господин, господин, я сказал тебе правду! — взмолился Фацет.

— Если так, если ты никому не говорил о письме, откуда же всем стало известно о нём? — потребовал ответа патриций.

— Должно быть, это Марния сказала, — признался наконец вольноотпущенник, опустив голову. — Катулл целыми днями допрашивал её. Когда же убедился, что по-плохому ничего не добьётся, пообещал свободу в обмен на признание, приказал присутствовать при родах хозяйки и забрать у неё новорождённого. Младенец был жутко уродлив, сказала мне потом Марния, на нём лежала печать материнской вины.

— Что именно с ним было не так? — спросил Аврелий, задержав дыхание.

— Не знаю, я никогда не видел его. Возможно, получил какое-то увечье во время родов, — покачал головой вольноотпущенник. — А вскоре после того, как выкинули этот плод прелюбодеяния, Марния пропала, и хозяин велел мне сжечь письмо. Эта печальная история завершена навсегда, сказал он, дальше будет решать судьба.

— Вернёмся к ночам сатурналий. Когда ты видел Катулла последний раз?

— Он ушёл сразу же после начала пиршества, оставив сыновей за столом.

— Они принимали участие в празднике?

— Нет, в триклинии было очень холодно, потому что хозяин поставил там только две жаровни. Аппий и Мамерк, поев; решили сыграть партию в терни лапилли[72] и заперлись в тёплой комнатке, где имеется специальный мраморный стол для этой игры… — Тут Фацет запнулся, очень ненадолго, но всё равно вызвал у Аврелия подозрение.

— Дальше! — поторопил он.

— Накануне какая-то неловкая служанка уронила шкатулку с шашками, и некоторые потерялись. Я сразу же не сообщил об этом хозяевам, потому что боялся их гнева и наказания. Но они даже ничего не заметили.

— Отсюда вывод, что Аппий и Мамерк и не думали играть, а просто удалились куда-то, — рассудил сенатор. — Это всё?

— Нет… ещё… Я всегда думал, что Марния после того, что было между нами, не бросит меня вот так, ни с того ни с сего, даже не попрощавшись. Я долго искал её и был уверен, что легко найду, благодаря родимому пятну на правой щеке. Оно позволило бы отыскать её, будь она ещё жива…

Аврелий насторожился: неужели Катулл постарался избавиться от рабыни, желая наказать её за соучастие, а также для того, чтобы она не распространяла повсюду грязные подробности? Или же, что гораздо вероятнее, девушка, устав от своего возлюбленного, прикарманила деньжат и была такова — начала новую жизнь в каком-нибудь далёком городе империи.

— С тех пор у меня не было больше женщин. Иногда хожу в бордель, но это совсем не то. Вот почему, когда познакомился с твоей служанкой, я потерял голову. Подумать только, я ведь даже не успел… и потом никогда не смогу больше! — простонал Фацет, разрыдавшись.

Смех сенатора прозвучал для него как окончательный приговор. Похолодев от ужаса, вольноотпущенник смотрел, как Аврелий звонит в золотой колокольчик, вызывая своего противного греческого секретаря, этого мошенника, с которого и начались все его беды. Не расписывал бы он ему часами Иберину, не познакомил бы с ней и не упала бы она в обморок, вынудив расстегнуть её одежду…

Но теперь уже ничего не поделаешь, его судьба решена: вот уже входит палач, подумал он, услышав, что открывается дверь.

Как палач Кастор выглядел отнюдь не убедительно: обычно люди этой профессии редко бывают жизнерадостными и не являются на место казни навеселе.

— Развяжи этого придурка и отправь его домой, — приказал Аврелий.

— Как это понимать? — спросил пленник, изменившись в лице — оно стало цвета льняного полотенца, которое сначала полдня кипятили в золе, а потом отбеливали с помощью паров серы.

— Я что, по-твоему, похож на человека, который кастрирует людей? — ответил сенатор, разрезая на нём путы.

Фацет, конечно, ответил бы «да», если бы не рухнул внезапно без сознания.

— Наконец-то у нас появилось что-то новое! Подведём итоги, Кастор…

— Я уже сделал это, хозяин: ты должен мне двести пятнадцать сестерциев и три асса, — ответил александриец, тотчас конвертировав слова Публия Аврелия в звонкую монету.

— Что?!! — поразился патриций.

— Три асса я дал хозяину таверны, чтобы он убрался и не мешал, пока Фацет ухаживал за Ибериной, — начал издалека секретарь, словно забывая про остальное. — Но перейдём к сути: что нам теперь известно, хозяин? — решительно заговорил он.

— Первое: что бы ни утверждала Квинция, Метелла Секунда действительно изменяла мужу, и в этом свете совсем по-другому выглядит её отказ Коммиану.

— Осторожнее, хозяин, ты рассуждаешь, исходя из обычного женоненавистнического предрассудка, а он говорит тебе, что Метелла Секунда, хоть и была вернейшей женой, всё же один раз попала в сети Венеры.

— С рабом!

— Как бывший раб, могу заверить тебя, что эта мелкая деталь уже давно нисколько не отталкивает большинство женщин!

Настолько, что позволяет им рожать уродливых детей?

— Это известно лишь в той мере, в какой утверждают Корнелия и Фацет, а на самом-то деле никто из них лично не видел плода этой запретной любви, — напомнил александриец. — Единственный, кто мог бы сказать нам, как действительно обстояли дела, это Марния, если, конечно, она ещё жива, находится в Риме и, самое главное, согласна поговорить. Конечно, у неё на щеке есть родимое пятно, но всё равно будет весьма непросто отыскать её среди миллиона римлянок…

— Минутку! — воскликнул сенатор, словно поражённый какой-то догадкой. — Представь впечатление, какое произвело бы родимое пятно на новорождённом! Предположим на минутку, что наследник, от которого решили отказаться, был в последний момент заменён сыном служанки: не думаешь ли ты, что такие предубеждённые люди, как Катуллы, не подняли бы крик на весь Рим!

— Ты слишком нафантазировал, хозяин. Если бы Марния ждала ребёнка, кто-нибудь непременно заметил бы это!

— Тоже верно, — неохотно согласился Аврелий. — Но не отвергай окончательно эту версию с подменой. В Риме главное значение имеют законные, а не кровные родственные связи. Усыновление и удочерение происходит очень часто. Например, Сципион Эмилиан не был сыном Сципиона Африканского, а рождён в семье Эмилиев. И Цезарь Август вовсе не родной сын Цезаря, а только его праправнук.

— Но ты ведёшь речь об отпрысках аристократических семей, а не о незаконнорождённых детях рабского происхождения, — отрезал секретарь. — Твоя идея никуда не годится! Даже Пюмпония отвергла бы все эти вымыслы… Кстати, мне показалось, будто я видел её сегодня утром в Регии[73]. Но, может, я ошибся, потому что она не ответила на