Метаморфозы - Борис Акунин
Она написала на книге née Rostopschine, и это правда: она не Ростопчин, она недостойна сего славного имени. И главное, все равно ведь потом жить в опоганенном доме будет невозможно. Лучше уж было сжечь…
После раздражающего чтения газеты требовалось войти в состояние возвышенной умиротворенности. Со станции Софья Федоровна всегда шла на городское кладбище, где недавно был приобретен участок. Пора было озаботиться последним пристанищем, ведь восьмой десяток. Всегда думала, что упокоится у себя дома, в Нуэтт, но какой может быть покой в оскверненной земле? Дожить здесь, здесь и возлечь на вечное ложе.
Посидела перед огороженным колышками прямоугольником, сверяясь с эскизом памятника — специально прихватила с собой. Справа будет место для старшего сына, нежно любимого Гастона, светлой души. У него в жизни никого нет и не было кроме матери, незачем им расставаться и после смерти.
Думая о Грядущей Жизни, успокоилась сердцем и просветлела разумом. Вошла в состояние, нужное для работы. Пожалела лишь, что не взяла с собой карандаш — сразу бы и поправила нужное в эскизе.
Но ничего, занялась этим, вернувшись домой: вставила в эпитафию пропущенное имя Rostopschine.
Да: Бог и мои дети. Но и мои книги.
С литературой она прожила всю жизнь. С шести лет и почти до шестидесяти читала, каждую свободную минуту читала, а потом начала писать — очень поздно, но неостановимо, роман за романом, словно вода накапливалась, накапливалась в пруду и прорвала плотину. В возрасте, когда другие женщины увядают и съеживаются, словно осенние листья, она начала жить по-настоящему. У мужчин поздний расцвет редко, но случается. У женщин — никогда. В восхищенной рецензии на первую книгу, сборник сказок, критик сравнил графиню де Сегюр с Шарлем Перро, дебютировавшим в 70-летнем возрасте. Что ж, сходство действительно есть. Автор «Красной шапочки» и «Золушки» тоже сочинил свои первые произведения для собственных внуков и тоже нуждался в деньгах. Но Перро не перешел от детских сказок к романам. И не стал при жизни самым популярным литератором самой читающей страны. А книги comtesse de Segur née Rostopschine стоят в каждом доме, где есть дети. И платят нам не по пятнадцать сантимов за строчку, как в начале, а по пятьдесят. Муж, простить которого по-христиански никак не получается даже посмертно, презрительно называл свою вечно беременную супругу «la mère Gigogne», «мамаша Матрешка». Он думал, что она годна только для деторождения. Да, я Матрешка, но из моей утробы выходят не только дети, у меня рождаются книги, которыми зачитывается Европа!
Ты спрашиваешь, деточка, почему я, русская, пишу на французском? Отец говорил: «Софи, «русская литература» — это oxymore, все равно что «французский квас». По-русски и слова-то такого нет. Равно как слов «проза» и «поэзия».
Русская писательница? Это было невообразимо. Иное дело — маркиза де Севинье. Или мадам де Сталь, которая гостила у них в Воронове, без умолку сыпавшая парадоксальными афоризмами и остроумными mots, картинно жестикулирующая. Отец, в ту пору московский главнокомандующий, потом иронически написал государю императору: «Поиграв умом и показав свои прекрасные руки, г-жа де Сталь уехала из Москвы», но на юную Соню писательница произвела огромное впечатление. Впервые кто-то — и женщина! — в застольной беседе затмила блестящего батюшку. Вот что такое «писательница»!
Это было летом 1812 года, когда прежняя Софи стала «Сонечкой», а папá — «батюшкой». Французский язык в доме попал под запрет, исключение было сделано лишь ради именитой гостьи и лишь потому, что она бежала от гонений Бонапарта. Какое это было тяжкое время! Сонечка тогда очень любила Россию и люто ненавидела Францию. Не способная обходиться без чтения — французские книги были тоже запрещены, — она старательно пыталась увлечься русскими романами. Как же они были беспомощны! «Марфа-посадница», «Пригожая повариха». Неужто теперь всю жизнь продираться через неповоротливые фразы, со скукой следить за деревянными героями? Но ради Отечества Соня была готова на эту великую жертву.
Увы. Отечество заплатило батюшке за подвиг, величественное сожжение Москвы, и античную жертву, сожжение Воронова, черной неблагодарностью, подлым предательством. Когда владельцы сожженных домов, низкие люди, стали предъявлять иски за свое уничтоженное имущество, Россия обвинила во всем графа Ростопчина. Он, истинный победитель Наполеона, сокрушенного не силою оружия, а пожаром Москвы, был ошельмован и изгнан.
И они уехали в побежденный, но не сожженный Париж, где грозный Rostopschine, вчерашний враг, был встречен благородными французами так, как он заслуживал: с восхищением и великими почестями. Она снова сделалась из Сонечки — Софи, полюбила Францию и возненавидела Россию. Полвека спустя отомстила предательнице-родине романом «Генерал Дуракин», по которому французы составляют себе представление о стране кнута и водки.
А еще, слава богу, можно было больше не читать ужасные русские романы.
Почти шестьдесят лет с тех пор прошло. Из России приезжали родственники, знакомые. Рассказывали, как хороша у них стала литература, привозили книги, уговаривали прочесть.
Стихов Софи де Сегюр не любила и не читала ни на каком языке. Только романы — французские, немецкие, английские. Поверить, что на русском пишут нечто сравнимое с Бальзаком или Стендалем, было невозможно. Неохотно, даже брезгливо она перелистывала страницы. Убеждалась, что права. Их хваленый Загоскин примитивен; Пушкин — пересаженный в русскую почву Шатобриан; Лермонтов с его Печориным — прозаическое переложение Байрона (тоже не бог весть какого сочинителя); Тургенев невыносимо скучен; Гоголь вульгарен и груб. А детям читать вообще нечего. Отец прав, «литература» слово нерусское.
Когда Софи созрела для того, чтобы писать самой — выдала замуж самую младшую, позднюю дочь и вдруг впервые оказалась хозяйкой собственного времени, — она взяла за образец Чарльза Диккенса, но ввела новшество, на которое мужчина-писатель не способен. «Оливер Твист» или «Дэвид Копперфильд» про детей, но написаны для взрослых. Шестилетний или семилетний ребенок такого читать не станет, а ведь это возраст, в котором малютка становится человеком. Романы графини де Сегюр сначала полюбили дети, а потом уже взрослые — радуясь тому, как самозабвенно их маленькие дочери и сыновья слушают эти вроде бы незамысловатые истории. А потом, подрастая, прилипают к книжкам сами — не оторвешь.
Но дети растут. Продолжают читать, учиться у книг, и, если книг, на которых можно учиться, не существует, они читают другие, которые ведут к несчастью или даже гибели. Плох писатель, если он сначала берет маленького человека за
