Метаморфозы - Борис Акунин
Я знаю про себя, что я бы так не смог. Мой генератор художественных текстов другими наречиями изъясняться не сможет. Меня на всю жизнь покусал «глагол времен, металла звон» и прочее мантрическое словоколдовство русской речи. «Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская — вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс». «Дуб — дерево. Роза — цветок. Олень — животное. Воробей — птица. Россия — наше отечество. Смерть неизбежна». Какой же это для меня звучит музыкой — wow! Верней, батюшки-светы!
Тем таинственней трансмутация Набокова из русскоязычного писателя в англоязычного. Или Джозефа Конрада из поляков в наибританнейшего британца.
Но про эволюцию Набокова, да и Конрада фантазировать не приходится. Обе досконально изучены профессиональными литературоведами. Поэтому я выбрал автора (теперь полагается говорить «авторку»), когда-то превосходившую популярностью и Набокова, и Конрада, а сегодня полузабытую: графиню де Сегюр, в девичестве Софью Федоровну Ростопчину.
Перефразируя Толстого (он в новелле тоже появится), задаюсь вопросом: где, как, когда всосала в себя из того французского воздуха, которым она дышала, графинечка, воспитанная лубочным гей-славянином Ростопчиным, «этот дух, откуда взяла она эти приёмы»?
Про внутренний механизм превращения патриотичной русской барышни в главную французскую писательницу Второй империи мы достоверно ничего не знаем. А это значит, что у меня есть полное право стать Софьей Федоровной и объяснить читателю, как и почему со мной такое произошло.
Я/Мы Софи де Ростопшин.
Née Rostopschine
Рассказ
Эскиз гробницы ей в общем нравился. Лурдская Богоматерь посередине и по краям два святых Франциска, Сальский и Ассизский, были определенно хороши, но надпись на могильной плите привела старуху в раздражение. «Ici rеpose en notre Seigneur Jesus Christ SOPHIE COMTESSE DE SEGUR»47 — так начиналась эпитафия, а ведь болвану скульптору был дан листок бумаги, на котором все слова написаны превосходным почерком, какому в наши времена детей уже не учат! Сердито скрепя стальным пером по бумаге, она вписала между «Софи» и «графиня» née Rostopschine48, как делала всегда. Потом, поколебавшись, «née» вычеркнула. Это ведь не титул книги и не юридический документ, а паспорт, который предъявишь потомкам. Она не «урожденная Ростопчина», она пожизненная Ростопчина. В первую очередь Ростопчина, а де Сегюр уже после.
Девиз на кресте был «Dieu, mes enfants et mes livres»49. Вся суть жизни, три кита, на которых она стояла. Душу — Господу, любовь — деткам, разум — творчеству.
На те же три части делился и всякий день, если не случалось чего-нибудь экстраординарного.
Утро начиналось молитвами, неспешными и подробными, с пожеланиями здоровья, благополучия и душевного мира всем живым сыновьям, дочерям, внукам, внучкам и правнукам — по бумажке, чтоб никого не забыть. Список был из двадцати четырех имен. Далее графиня поминала двух умерших детей и двух умерших внуков, которые ныне обретались в Раю, и, конечно, мужа (прости ему, Господи, все грехи, как их простила я.) Первый раз увидев Эжена, отец сказал ей: «Сонечка, у молодого Сегюра только один недостаток, но для мужа роковой. Он слишком красив, он сделает тебя несчастной. Скрепи сердце, расстанься с ним». Но влюбленная восемнадцатилетняя дурочка не послушала умнейшего человека столетия — и испила горькую женскую чашу до дна. Таков уж, видно, был замысел Божий. Чтоб обрести истинную Веру, надобно окончить школу Несчастья. Безмятежная жизнь оставляет душу не пробудившейся, истинно блаженны лишь страждущие. Не говоря уж о том, что не ведающий горестей писатель ничего путного не создаст и до сердец не достучится.
Затем наступило время семейных забот. К завтраку вышли все домашние, кто сейчас находился здесь, в замке. В маленьком шато Кермадио, где обычно жила семья дочери Генриетты, собрались те члены большого семейства, кто сумел выбраться с охваченного войной востока. В бретонском захолустье жизнь шла почти как обычно. Ни пожарищ, ни потрясений, ни голода.
Сидя во главе длинного стола, на «взрослой» его половине, графиня давала зятю Арману советы, как подмешивать в фураж солому, чтоб при нынешней дороговизне овса и сена скот за зиму не отощал, и зорко приглядывала за «детской» половиной — там беззаботно стучали вилками семеро внуков и внучек. Когда они закончили трапезу и убежали по своим прекрасным мальчишечьим и девичьим делам, предварительно подойдя к бабушке за поцелуем, беседа перешла на темы, для детских ушей не предназначавшиеся.
Тревожно было за старших сыновей и младшую дочь, запертых в осажденном пруссаками Париже. Газеты пишут, в городе страшный голод, люди съели всех кошек и принялись за крыс.
Другая боль — внучка Камилла, самая любимая из всех, сущий ангел, отрада сердца. Бедная девочка — как не вспомнить себя в ее возрасте — по безумной любви вышла за прекрасного маркиза де Бело, а он оказался в сто крат хуже покойного графа. Тот всего лишь изменял, этот же — исчадие ада, мучитель, истинно Синяя Борода, и не выпускает жертву из своих когтей, требует за развод сто тысяч франков. Где взять такую безумную сумму?
«Я буду молиться Господу, чтобы мерзавец сдох», — свирепо сказала графиня. Ее Господь был Богом Ветхого Завета, который карал злодеев огнем небесным.
До полудня она просидела с зятем в кабинете, обсуждая смету по ремонту зернового амбара — опыта по управлению поместьем у нее было больше. Потом пошепталась с девятнадцатилетней внучкой Элизабет об интимном — как сводить прыщики; погоняла девятилетнего Жака по катехизису; помирила Генриетту-младшую с кузеном Пьером.
Когда же семья стала готовиться к обеду, старуха отправилась на прогулку. Она никогда не ела в середине дня. На полный желудок не пишут.
Подготовка к третьей части дня включала в себя физическое упражнение — прогулку; смятение чувств от соприкосновения с большим миром; преодоление смятения через возвышенную умиротворенность. Именно в такой последовательности, давно выверенный ритуал.
У себя дома, в дорогом сердцу поместье Нуэтт, графиня моционировала по славным нормандским полям. В Кермадио маршрут был иным — до железнодорожной станции, к двухчасовому поезду. В прежние времена, гостя у дочери, она преодолевала небольшое расстояние за четверть часа. Теперь, постарев и погрузнев, тратила
