Метаморфозы - Борис Акунин

Волнуясь, графиня разрезала бумагу. В камине потрескивали дрова, на столе покачивали огоньками свечи.

Ouah, целых четыре тома!

Начало было на французском. Затем, очевидно осмелев, писатель переходил на русский. Перелистывая страницы и скользя взглядом по абзацам, Софи испытывала неприятное удивление. Ее всегда радовало, когда те, кого она любила, делали что-то успешно — и всегда огорчало, если нечто удачное делали те, кого она ненавидела. В гадкой стране генералов Дуракиных не может, не должно быть хорошей прозы! Надо же, одного из героев тоже зовут Пьер — вроде бы нерусское имя.

Какая необычная манера письма. Бесстрастная, не окрашивающая сцены в теплые авторские цвета, претендующая на то, что это настоящая реальность. Ты будто подглядываешь, подсматриваешь — и веришь, что всё именно так и было. На фотографирование, вот на что это похоже! Но это нечестно, неправильно, это не искусство! Не живопись, а мертвопись! Художник не делает ни одного мазка без смысла, без художественной задачи, это фотограф без разбора регистрирует всё, что видит стеклянный зрак его камеры. Вот к чему, спрашивается, в романе длинная, превосходно написанная, но явно не нужная для сюжета сцена волчьей охоты?

С раздражением почувствовав, что начинает втягиваться в повествование, такое же ухабистое, вязкое, бесконечное, как недоброй памяти российские дороги, Софи захлопнула первый том и взяла третий. Кузина написала, что графу Федору Ростопчину там отведены два больших эпизода в третьей части.

А, вот. Автор зачем-то изменил в имени одну букву. «30-го числа Пьер вернулся в Москву. Почти у заставы ему встретился адъютант графа Растопчина».

Однако свои достоинства есть и в фотографии. Читая, как толстовский персонаж беседует с московским главнокомандующим, Софи так и увидела отца, услышала его голос. Он был узнаваемый, совсем как живой! Именно так папá с людьми и разговаривал — быстро, усмешливо, захлебываясь словами, так что не всегда угонишься за мыслью. «А! здравствуйте, воин великий. Mon cher, entre nous, вы масон?» И да-да, именно так стремительно переходил от настроения к настроению, обескураживая собеседников. «И, вероятно, спохватившись, что он как будто кричал на Безухова, который еще ни в чем не был виноват, он прибавил, дружески взяв за руку Пьера: Eh bien, mon cher, qu'est ce que vous faites, vous personnellement?»52 Единственное, в чем ошибся автор — в 1812 году отец изгнал из своей речи все французские слова и стал говорить только по-русски, стараясь использовать побольше простых, народных слов.

Это был не портрет отца, написанный художником — кисть всегда приукрашивает, — а безжалостная фотография, но именно это и вызывало в памяти столь живое воспоминание. Что ж, возможно в толстовской технике есть свой резон. Но научиться ремеслу фотографа легко, в этом нет души.

Софи стала листать дальше, до главы XXIV.

Здесь про отца было много. И сразу же скверное: «…пылкий сангвинический человек, всегда вращавшийся в высших кругах администрации, хотя и с патриотическим чувством, не имел ни малейшего понятия о том народе, которым он думал управлять». Неправда! Отец чувствовал душу русского человека! И люди, простые люди, его любили!

Дальше — еще хуже. «Красивая роль руководителя народного чувства так понравилась Растопчину, он так сжился с нею, что необходимость выйти из этой роли, необходимость оставления Москвы без всякого героического эффекта застала его врасплох, и он вдруг потерял из-под ног почву, на которой стоял, и решительно не знал, что ему делать». Клевета! Отец никогда не терял головы, особенно в минуту опасности! Он был решителен и бесстрашен!

С отвращением и негодованием она прочитала предвзятое, нет, насквозь лживое, очерняющее описание народной расправы над изменником Верещагиным. Она очень хорошо помнила тот день, и как его было не помнить! Отец вернулся измученный, несчастный, с ног до головы в пыли и стал рассказывать матери — Соня подслушивала за дверью, — что из-за кутузовского малодушия Москву оставляют без боя, что жители в совершенной панике и поддерживать порядок с малыми силами городской полиции невозможно, что пьяная чернь растерзала заключенного, а это хаос и бунт.

«Москва гибнет, — хрипло говорил отец, — а вместе с нею гибнет Россия. Позорно гибнет, сама дается в руки Бонапарта! Так нет же! Никто и никогда не скажет, что Ростопчин отдал вверенную ему Москву на поругание! Подобно Лукреции, она предпочтет гибель!»

В тот ужасный день он и принял решение, повернувшее ход войны и показавшее Наполеону, царю Александру, всему миру, что Россия предпочтет позору самосожжение!

Выдернуть из величественной античной драмы мелкий безобразный эпизод? Запечатлеть героя московской трагедии «человеком в генеральском мундире, в шляпе с плюмажем, с бегающими не то гневными, не то испуганными глазами»? Какая несправедливость, какая гнусность!

Софи всегда была порывиста, с детских лет. Охваченная негодованием или жестко чем-нибудь обиженная, она совершала поступки, повергавшие окружающих в ошеломление. Отец когда-то называл ее ma bombette, «моя бомбочка», муж — «берсерком», дети и слуги при первом раскате грома прятались. В старости порох отсырел, графиня чаще плакала, чем воспламенялась — захлебывалась бурными рыданиями, хваталась за сердце, могла упасть в обморок. Сама она считала это воздействием литературы, смягчающей душу. Ведь что такое ярость? Неспособность или нежелание понять мотивы другого человека, побуждающая к агрессии. Но писатель учится помещать себя в иные жизни, перевоплощаться в кого угодно, а стало быть понимать всех. Конечно же, понять не означает принять, и тех, кого Софи не принимала, она ненавидела, но и это сильное чувство больше не обжигало душу пламенем, а потрескивало неугасающими угольями. Немцы, Поль де Бело, красные, евреи, самодержавная Россия, итальянский король, наглый ветеринар из соседнего городка, несколько литературных критиков — список врагов был длинен. Теперь прибавилось еще одно имя: Лев Толстой.

Как он мог, как он смел изобразить отца, самого яркого, искреннего, бескорыстного, безжалостного к себе человека таким жалким ничтожеством! И ведь отныне все, все кто прочтет этот ужасный, затягивающий в себя, претендующий на фотографическую достоверность роман, будут считать Федора Ростопчина суетливым, тщеславным душегубом! Не спасителем отечества, не античным героем, а отвратительным убийцей. Не может же быть, чтобы Толстой не прочитал знаменитую лаконичную автобиографию отца, в которой тот трезво и холодно, безо всякой рисовки дает оценку себе и своей жизни. «Я был упрям как мул, капризен как кокетка, весел как ребенок, ленив как сурок, деятелен как Бонапарт, — всё как вздумается. Никогда не обладая умением владеть своим лицом, я давал волю языку и усвоил дурную привычку думать вслух. Это доставило мне несколько приятных минут и много