Метаморфозы - Борис Акунин
В моей собственной жизни тоже был момент, когда я ощутил — нет, не соблазн, а опасность этой девиации. В декабре 2011 года в Москве всколыхнулась волна протеста против надвигающегося авторитаризма, и меня, автора популярных романов, упросили-уговорили выступить на огромном митинге. Я словно попал в какую-то совсем другую жизнь. Я всегда сторонился «толп», считал себя сугубым индивидуалистом, шарахался от политического активизма, но тут вышел на сцену, увидел перед собой десятки тысяч голов и вдруг испытал странное, сильное ощущение — будто я это не я, а некий архетипический Писатель-Трибун, который должен исполнять предусмотренную сюжетом роль. Иностранные журналисты потом спрашивали, считаю ли я себя «русским Гавелом» (то есть фабула была уже отработана). Я от этой перспективы нервно открещивался. Не хотел превращаться в персонаж. Но магнетическое притяжение «эгобеллетризации», ее пряный аромат я вполне уловил, и будь на моем месте писатель менее флегматичного склада, он вполне мог бы перекроить свою жизнь по иным лекалам, влюбившись в красоту сюжета. «Аристократ в революции обаятелен», сказано у Достоевского. То же можно сказать и о «писателе в революции». О сколько их, то есть нас, упало в эту бездну. То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам.
Тьфу, изыди, сатана.
Обычно эгобеллетризация ограничивается тем, что писатель как-нибудь колоритно себя ведет или совершает картинные, экстравагантные, необычные поступки — любуется собой и восхищает, эпатирует, интригует публику. Моду на такой образ жизни в аффектированную романтическую эпоху создал лорд Байрон, у которого имелось множество знаменитых и незнаменитых подражателей в последующих поколениях. Встречаются среди них и такие, очень немногочисленные, кто ушел в мифотворчество весь, без остатка — придумав для своей судьбы живописно трагический финал. Камю назвал подобное самоистребление термином «литературицид», соединение литературы и суицида.
Если в легенде о Пигмалионе мраморный памятник превращается в живого человека, то это такой анти-Пигмалион: литератор превращает самого себя, смертное существо из плоти и крови, в прекрасный бессмертный памятник. Можно назвать это профессиональное психическое отклонение (а речь безусловно идет о разновидности помешательства) «синдромом Мисимы» — по имени японского писателя Юкио Мисимы, осуществившего подобное превращение наиболее радикальным образом. Романтически отправляясь на войну в романтическую Элладу, Байрон, конечно, обрекал себя на опасности, но вряд ли твердо вознамерился переместиться в могилу. Мисима же сознательно, тщательно отрабатывая детали, готовил свое самоубийство — как готовят спектакль. И закончил жизнь кровавым салютом — когда во время харакири из разрезанного живота брызнула живая кровь.
Когда-то я написал толстую книгу «Писатель и самоубийство», в которой, исследуя феномен суицида, посвятил целую главу авторам, поддавшимся опасному соблазну «эгобеллетризации». Глава называется «Жизнь как роман». Там говорится: «Красивую автобиографию пытались создать многие литераторы. Получилось, конечно, не у всех. Но все же в истории мировой литературы образовался целый пантеон писателей, чья слава основывается не только на творческом наследии, но и на романтизированной биографии. Почти для всякого пишущего человека пример этих счастливцев является вечным соблазном».
Проводя экскурсию по этому пантеону, я поминаю итальянца Габриэле Д’Аннунцио, жизнь которого была даже не романом, а многоактной пьесой с пышными сценическими эффектами, причем пьесой в стихах.
Аннунцио интересен мне тем, что он совершил двойную метаморфозу. Сначала весь, без остатка, ушел в литературу, превратился из живого человека в бумажного. Стал этаким маленьким (рост — метр шестьдесят) бумажным солдатиком из песни Булата Окуджавы.
В огонь? Ну что ж, иди! Идешь?
И он шагнул однажды,
И там сгорел он ни за грош:
Ведь был солдат бумажный.
Так заканчивается песня, и так должен был закончить — так хотел закончить Аннунцио. Но произошло обратное превращение, волшебное. Песня получилась с другой концовкой: «Принесли его домой — оказался он живой».
А всё потому что Луиза Баккара поменяла одну любовь на другую. Во всяком случае, такова версия, придуманная мной.
КНИГА ЖИЗНИ
Повесть
Горести любви
До 19 апреля Луиза любила только музыку и думала, что больше ничего и тем более никого любить не будет и не сможет, ибо настоящая любовь у человека бывает только одна, на части она не делится. Если любить, то конечно то, что прекрасней всего на свете, а разве есть что-то прекрасней музыки? И второе непременное условие: ты должна быть уверена, что предмет твоей любви тебе никогда не изменит. Музыка верна движениям пальцев, лишь благодаря им она и возникает — когда они то ласкают клавиши, то страстно в них впиваются. Никакие сердечные союзы, воспетые поэзией, и телесные экстазы, описанные в эротических романах Аннунцио, не могут сравниться с этим волшебством. Поэтому Луиза до двадцати семи лет относилась к той, обыденной любви с презрительным равнодушием, к мужчинам с гадливостью, а на мамаш с детьми взирала с брезгливым недоумением. Маленькие человечки сначала раздирают тебе утробу, потом все время чего-то требуют, требуют, требуют и этому полагается умиляться, а потом вырастают и изменяют тебе, ты перестаешь им быть нужна. Женщины — жалкие покорные коровы, которым даже нравится, что их доят и режут на мясо. Мужчины — тупые и грубые быки, способные лишь бодаться и идти на убой. Только что закончилась чудовищная массовая бойня, на которой они убивали и гибли миллионами, а им всё мало, они хотят еще.
С такими мыслями, для нее обычными, ощущая всегдашнюю отстраненность от стада, в тот весенний вечер Луиза наблюдала за гостями, прибывавшими на музыкальный суаре в палаццо Видаль.
Она стояла на лестнице подле афиши «Луиза Баккара исполняет музыку национальных композиторов». Так велел агент синьор Карлуччи. Он сказал: «Если ты хочешь из «подающей надежды пианистки» стать настоящей ведеттой, используй свою внешность. Слава богу, тебе есть, что показать. Учти, что половина публики, особенно мужская ее часть, глуха к музыке, на концерте они будут сидеть и просто разглядывать твою античную красоту, твое мраморное лицо и алебастровые плечи. Так дай им с самого начала рассмотреть тебя получше». Вот Луиза и демонстрировала свою античную красоту, визуально связывала напечатанное большими буквами имя со зрительным образом (это тоже было из наставления). Поднимавшиеся по лестнице мужчины пялились на ее мрамор
