Разве можно забыть Мерекюла? - Владимир Иванович Гринкевич
Не вернулся с войны в родную деревню Помарена, что на Николаевщине, Иван Маркович Чабанов. Но земляки-односельчане должны знать, какие мысли вели в бой коммуниста Чабанова и что погиб он как герой на заснеженном берегу Нарвского залива.
А вот коллективная клятва: «Мы, бойцы автоматного батальона 260-й бригады моряков-балтийцев, погибаем только героями, но прежде чем погибнуть, мы докажем преданность нашей Родине! Если погибнем, то наши имена все равно будут существовать… и наши братья по оружию будут брать пример с нас! Мл. сержант Орлов Григорий, пом. ком. взвода Ляшко, автоматчики Стрельников, Влад. Степан. Титов, Хандогин, Божинов, Громов, Чебиков». Одна подпись неразборчива.
Еще один документ. «Клянемся в предстоящем бою драться умело, по-балтийски. Не пожалеем сил и жизни для победы за независимость Родины. Барсуков, Белов, Шабанов, Кисунин, Ефремов». А в верхней части: «Отомщу за страдания и муки Ленинграда, клянусь, что не опозорю имя батальона. Краснофлотец Богданов А. П.».
Работники политотдела на Лавенсари сохранили эти бесценные реликвии войны. Они не только волнуют наших современников, они будут волновать и наших потомков.
Командиры рот батальона были в основном из 124-го отдельного инженерного. С. П. Маслов хорошо знал их по войне на Карельском перешейке и на Ханко и лично пригласил для службы в десантных частях. Все командиры взводов были коммунистами или комсомольцами, имели высшее или среднее специальное образование, успели пройти суровую школу боев.
Краткие выписки из сохранившихся писем, дневников и других документов, принадлежавших этим людям, помогут читателю составить окончательное мнение о людях десантного батальона.
Выдержки из писем лейтенанта И. И. Голубева[1]
Письмо от 7 февраля 1942 года: «Выйдешь ночью куда-нибудь подальше, снег хрустит и поскрипывает под лыжами, воздух крепкий, морозный, дух захватывает, но бодрит достаточно сильно. Деревья покрыты инеем (я, вы знаете, далеко не поэт, но не могу удержаться от описания этих прелестей русской зимы) и при свете луны действительно принимают сказочный вид. А над всем этим яркие, большие звезды, весьма равнодушно смотрящие вниз. Ведь это те самые звезды, на которые с такой надеждой смотрели волхвы, ожидая спасения мира, и в равной степени, с не меньшим трепетом, глядят другие, ожидая своей гибели. Справедливо говорят, что теперь человечество обращает свои полные надеждой взоры на звезды Кремля, ожидая освобождения мира…»
Письмо от 14 августа 1942 года: «Каждый день убеждает меня в том, что нужно полное самоотречение каждого. Иначе не может быть победы. В том, что мы все хотим победы, никто не сомневается.
…На днях принял командование более крупным подразделением. Не люди, а орлы! И на остров, и на бережок бросаются как вихрь! В воде чувствуют себя как рыбы. Хорошие ребята!»
Когда Иннокентий Иванович получил весть о гибели младшего брата Сергея — танкиста, он писал в письме от 7 октября 1943 года: «Сергей несомненно герой. Иного я его себе никогда и не мыслил. Русский человек и патриот. Идти на таран танком на танк, зажечь вражескую машину собой!!!
Перед такими поступками померкнут старые мифы о Прометеях и сцеволах. О современных боях будут слагаться легенды и мифы…»
Вот последнее письмо Иннокентия Голубева из Кронштадта от 2 февраля 1944 года. В нем он прощался с сестрой, подбадривал, желал успехов. Но делал это скупо, торопливо:
«Во всяком случае, возможно, увидимся и более подробно сможем поговорить обо всем. Я жив, а всякий живой должен иметь надежду жить и в будущем. Но если что-либо со мной и случится, то очень всех вас прошу не особенно этим удручаться, ибо ни одно великое дело не может быть без жертв».
Записи в дневнике лейтенанта Г. К. Кузнецова[2]
От 27 декабря 1941 года: «Восхищен я нашими ленинградцами. Они прошли сквозь тяжелые моменты блокады… Наш город все так же крепок и крепко хранит старые традиции: «Умрем, но не сдадимся!»
Из истории татарского нашествия: город Козельск — «злой город», — сказал о нем Батый.
«Город горячих сердец, любящих свою честь и свободу!» — можно так сказать о городе Ленина и ленинградцах».
От 2 февраля 1942 года: «Скорей бы кончить курсы и на фронт бить этих гадов, бить так, чтобы они помнили, если останется кто-либо из них в живых…»
От 15 мая 1942 года: «Моя дорогая! Я любил тебя всю нашу жизнь. Эта любовь согревала меня во время финской войны и теперь. В тяжелые минуты твоя любовь меня поддерживала. И теперь, ожидая назначения в часть, я понесу с собой твою любовь ко мне как знамя, как символ, за что мне биться. Я буду биться за счастье и любовь на нашей родной земле».
От 26 марта 1943 года: «Много времени прошло с тех пор, как я сделал последнюю запись. Жизнь моя переменилась: раньше учили меня, теперь учу я. После нескольких месяцев нахождения в саперной роте к нам прибыло молодое пополнение, и мне было оказано доверие, и я стал командиром молодежного взвода. Временами бывало очень трудно и тяжело, но все же обучил ребят, и наконец был получен долгожданный приказ, и всю зиму 1942/43 года мои соколы выполняли боевое задание, возмужали, окрепли, многие награждены».
Из последней записи от 26 сентября 1943 года: «Воскресенье. Еще несколько часов, и поезд умчит меня обратно. Снова буксир, и я опять у себя в Кронштадте. Не знаю, в чем дело, но у меня такое чувство, что скоро и наш черед идти в бой. Куда мы направим свой удар — не знаю, но хочется, чтобы скорее этот час наступил…»
Вот строки из письма, отправленного им за две недели до высадки десанта: «…Настроение у меня паршивое. Мои товарищи бьют немца, гонят из-под Ленинграда, а я? Я только смог побывать в Петергофе и Ропше и снова сижу в теплой квартире (речь идет о Кронштадте. — В. Г.) и завидую товарищам, которые дальше гонят немца с нашей земли. Вот почему у меня такое настроение. Раюсик! Я написал — Петергоф, только след остался от былого Петергофа, от его фонтанов. Дворцы, где люди ступали на цыпочках, боясь нарушить тишину, — от этих дворцов остались лишь голые полуразрушенные стены. По всему Петергофу тянутся следы пребывания немцев: здесь разрушенный фонтан, там злобно разрушенный Монплезир! У меня нет слов, чтобы описать всю эту картину! Парк! Ты не раз там бывала… нет этого парка, — спилен на дрова и землянки. Словом, родная, настроение, глядя на все,
