По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

* * *

Василий Бутко, начальник нашей заставы в Серхове (это в тринадцати километрах от Центральной базы), ничего не знал. И занят он был самым мирным делом — сопровождал во главе небольшой группы партизан несколько возов муки с мельницы на Центральную базу. Скрипели подводы, мягко стучали копыта по пыльной дороге.　

Впереди замаячила женская фигурка — далеко, но по костюму, единственному в наших лесах, сразу узнали Мазуренко.　

— Ведь это Лида! Куда ее несет?　

Увидев, что за подводами идут вооруженные люди, девушка свернула в лес.　

— Лида! Э-э! Лида!　

Лида, не отвечая, скрылась среди кустов.　

Может быть, Бутко и раньше знал о наших подозрениях, а может быть, только сейчас, по поведению Лиды, догадался, что дело не ладно. Во всяком случае, он принял правильное решение.　

— Задержать ее, хлопцы!　

И хлопцы бросились в погоню.　

— Лида!.. Своих не узнаешь!.. Лида!.. Вот скаженная девка!..　

Вероятно, она легка была на ногу, но в лаковых модных туфельках не побежишь. А босиком по лесным колючкам— еще хуже. Лида скоро поняла это, и тогда заговорил тот самый наган, который мы передали ей через Борисюка.　

Хлопок выстрела и пение пули — привычная музыка для партизан. После выстрела не надо никаких объяснений.　

— A-а, ты вот какая! Ну, уж теперь не упустим!　

Отсчитали семь выстрелов, осторожно перебегая между кустами, и не дали беглянке перезарядить наган.　

— Хватит! Отдай пушку!　

Вывели на дорогу, и Лида, принявшая прежний свой высокомерный и независимый вид, категорически отказалась отвечать на вопросы начальника заставы.　

— Ну, как хочешь. Поедешь с нами.　

Поздно вечером Бутко в сопровождении конвоира привел Лиду в штабную землянку.　

— Вот, задержал. Отстреливалась. Вы ее не искали?　

— Искали.　

В трудные годы на оккупированной земле немало довелось мне встречать разоблаченных предателей и шпионов. Одни из них признавали свою вину, каялись, проливая крокодиловы слезы, клялись исправиться. Другие, наоборот, не считали себя преступниками, не хотели и не могли осознать этого. В своих черных делах они видели или работу — не хуже других работ, или даже подвиг. Мне они казались людьми иного мира, иного понимания жизни, иной морали. Таких преступников воспитывал фашизм. Но, очевидно, воспитывались они не только в гитлеровской Германии. Очевидно, агенты фашизма разносили заразу через границы, и даже на нашей земле вырастали такие вот преступники.　

Лида Мазуренко (я не помню сейчас ее настоящего имени) действительно родилась в советском Крыму, но,　очевидно, семья ее — семья немцев-колонистов — не в ладу была с советской властью и, может быть, даже имела тайные связи с фашистской Германией. Как только гитлеровцы заняли Симферополь, Лида пошла на службу в гестапо и, конечно, не по принуждению! Работала она и в Люблине, и в Ковеле, но не в качестве прислуги. И когда подосланная к нам Панасюком «семья» провалилась, Лида заменила ее.　

Не случайно Лидин хозяин, которого Борисюк предложил ей убить, был переведен в Ровно. Не случайно шефа павурской охраны, на которого она должна была совершить покушение, заменили другим офицером — австрийцем и, вероятно, штрафником. Им пожертвовали, чтобы шпионка могла завоевать наше доверие. А сведения, которые она нам доставляла, подготавливались в гестапо. Они, и в самом деле, были правдоподобны — гестаповцы знали, что мы пользуемся не одним только этим источником.　

Вот она, шпионская техника!　

И Лида, вероятно, гордилась своей работой. Отвечая на наши вопросы, она высоко вскидывала голову, и сумасшедшие искорки прыгали в ее азартных глазах.　

Якобенко держался проще. Но это был уже не Якобенко, он сбросил маску развеселого рубахи-парня, весь как-то подобрался, помрачнел, отвечал неторопливо и односложно. И только теперь мы заметили недобрый огонек его глаз, не верилось, что и раньше он глядел на нас этими же глазами. Нет, это был не Якобенко. Крымский татарин по происхождению, он тоже работал агентом симферопольского гестапо, помогал вылавливать советских патриотов. А потом служил в военной части, сформированной фашистами из крымских татар.　

В симферопольском гестапо работал в 1941 году и Панасюк. Там Лида узнала его под именем Роберта. Да, он немец, но родился в Поволжье и всю жизнь провел в России. Многие считали его украинцем — так чисто говорил он по-украински. Поэтому, очевидно, переброшенный на Украину, он и стал Панасюком. Здесь, летом 1942 года, Лида встретила его во второй раз, и он, помня симферопольскую работу, послал ее на смену провалившейся «семье».　

…Ну, вот. Шпионы разоблачены и получили по заслугам. И «неустановленная личность» Панасюка наконец-то установлена. А Василенко недоволен. Он все равно не может дотянуться до этой «личности», не может контролировать действия злейшего нашего врага и отражать его удары. Да и в деле Мазуренко он чувствует себя виноватым. Подозревал и недосмотрел. И чуть было не упустил.　

Вспомнив старый разговор, я сказал ему:　

— Орешек-то и в самом деле оказался не по зубам. Нельзя было успокаиваться после разговоров с Ивановым и Целлермейером. Надо было самому действовать — на то вы и «начальник бдительности».　

* * * 　

Теперь несколько слов о подозрениях и подозрительности. Вот мы, партизаны, кровью и жизнью отвечающие друг за друга, узнали, что кто-то из нашего лагеря строчит донесения в гестапо. Шпион опытный, умеет маскироваться. Нам кажется, что он стоит в стороне, ведь он не присутствует на наших совещаниях, не слышит разговоров, происходящих в штабе. На самом деле он видит многое, ловит каждое неосторожное слово, делает выводы и остается в тени. А нам кажется, что только мы, сотни раз проверенные братья по оружию, знаем те сведения, что попали в гестапо… А тут еще непрерывность этих донесений. Вот мы поймали шпиона Тимонина, а донесения все идут. Разоблачили Гейнца и самозванную «семью» беженцев, а донесения не прекращаются. Приходит в голову мысль, что автор донесений постоянно с нами. Это как зараза. Можно заболеть подозрительностью, и тогда на каждом углу, в каждом человеке будет мерещиться предатель. Это ведет к размолвкам, мешает работе, разрушает боевую дружбу. А иногда стоит жизни ни в чем не повинного человека.　

Я уже говорил, как Анищенко заподозрил пана Ромека и кое-кто в нашем штабе требовал решительных мер. Василенко заподозрил Целлермейера, много сил и времени потратил на ненужную проверку его, а главному — проверке Мазуренко — уделял недостаточно внимания. Не скоро и не сразу излечились они от своих подозрений.　

Пана Ромека реабилитировали события. Как раз тогда, когда он по договоренности с нами собирался устроиться в рейхскомиссариат Украины, Василенко через своих разведчиков узнал, что гестапо известно о связях