По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский
Фашисты поверили в невиновность пана Ромека, а он через некоторое время появился среди поляков в Гуте-Степанской, будто бы бежал от партизан. Приехал в Сарны, и немцы приняли его с распростертыми объятиями. Там, в Сарнах, он и устроился в каком-то учреждении, держал с нами связь, получал и пускал в дело наши мины-сюрпризы вплоть до прихода Советской Армии.
Что касается Целлермейера, то Василенко перестал сомневаться в нем после того момента, когда ковельский подпольщик Борис признал в почерке Лиды почерк агента 12–33.
После истории с Мазуренко гестапо некоторое время не получало сведений о наших отрядах. Мы узнавали об этом от наших ковельских друзей, и эпидемия подозрительности прекратилась.
Чтобы закончить эту главу, я должен, забегая несколько вперед, досказать про Панасюка. Василенко не забывал о нем. Кроме группы Бориса, еще несколько подпольных групп в Ковеле получили задание следить за гестаповским майором. Но охота за крупной дичью всегда бывает трудной. Панасюк был хитер и опытен во всяких конспиративных делах и, конечно, знал, что партизаны точат на него зубы. Он старался появляться и исчезать неожиданно, иногда в самый последний момент отказывался от предполагавшейся поездки или ехал совсем не туда, куда было назначено, иногда, как у нас говорят, оставлял двойной след. Да, иногда начинало казаться, что мы охотимся на двоих Панасюков. К тому же и штабквартиру он имел, как оказалось, в Ровно, а в Ковеле бывал только наездом.
Долго не представлялось возможности изловить этого зверя. Прошел 1943 год, начался 1944. Передовые наши отряды, двигаясь на запад, подошли к Бугу и готовились переправиться через него. Василенко командовал одним из этих отрядов, но, перестав быть «начальником бдительности», он еще не перестал следить за Панасюком и не порывал связей с ковельским подпольем. И вот тогда, в феврале 1944 года, приехал к нему железнодорожник Борис с вестью о том, что Панасюк направляется в Турийский район на встречу с украинскими националистами.
Это было недалеко от расположения Василенкиного отряда, и такой случай нельзя было упускать. Устроили засаду при дороге и дежурили два дня: или Панасюк считал себя в праве опаздывать, или задержался из осторожности.
Наконец показались две легковые машины.
— Должно быть, он. Огонь!
Застучал партизанский пулемет. Первая машина резко остановилась, чуть не свалившись в кювет, вторая свернула в сторону, едва успев затормозить.
Василенко хотел взять гестаповского майора живым, но фашисты отстреливались с упорством обреченных, и Панасюк был убит в перестрелке. Борис, единственный из нас, видевший его, опознал труп. Документы, найденные в кармане, подтвердили это.
Дорого обошелся партизанам этот выродок, много испортил он нам крови, много погубил хороших советских людей.
Вызов на Большую землю
С начала 1943 года наладилась бесперебойная связь с Центральной базой. Радист Николай Пирогов был не только опытен, но и пунктуален — никаких поломок, никаких пропусков; каждый день выстукивал он наши донесения, каждый день принимал сводки Совинформбюро и распоряжения Центра. Кроме того, не реже трех раз в месяц шли к Червоному озеру группы связи, с ними я отправлял подробные письменные доклады. И, наконец, командиры отрядов — Картухин, Макс, Магомет, Анищенко, Гудованый и другие — вызывались туда с отчетами о своих действиях. Черный, да и наш Московский центр уделяли особое внимание нашему, самому отдаленному участку. И, конечно, это благотворно отражалось на работе. Во второй половине марта оборудован был «завод» Магомета, и взрывчатки у нас стало вдосталь. А в апреле, в самом начале, нам сообщили, что на Волынь идет секретарь Черниговского подпольного обкома А. Ф. Федоров со своим соединением, на что мы возлагали большие надежды.
Командир Ровенского партизанского соединения И. Ф. Федоров
Вот в такой-то обстановке, примерно в середине мая, Анищенко, возвратившийся с Центральной базы, передал мне письмо от Черного. Иван Николаевич писал, чтобы я готовился лететь на Большую землю, отчитываться в своей работе, а заодно и отдохнуть и подлечиться. Командование бригадой на время моего отсутствия примет Перевышко. Я должен подыскать ему хороших помощников.
Здоровье мое действительно начинало сдавать: все чаще давали о себе знать нервы, сердце. Сказывались, очевидно, два года непрерывного, изо дня в день, напряжения, непрерывной, без отдыха, работы. Да и старая контузия под Белостоком, когда меня замертво вытащили из загоревшегося от прямого попадания танка, тоже давала себя знать. Я уже стал заикаться, нередкими стали сердечные припадки. И все-таки лететь — это слишком неожиданно. Такая во мне поднялась сумятица мыслей и чувств, что я не удержался, чтобы не упрекнуть Анищенко.
— Вот это новость — так новость! Это вы наболтали Черному?
— О чем?
— Что будто бы я больной. Кто вас уполномочивал? Теперь он хочет, чтобы я летел лечиться.
Ну и хорошо. Орден получите. Насчет семьи узнаете. Отдохнете.
— Не так это просто, как кажется.
В самом деле, все мы мечтали побывать на Большой земле, подышать ее воздухом, увидеть Москву и вто же время сделать массу самых важных, самых неотложных дел, каких у каждого накопилось немало. А вот пришел случай, и невольно подумалось: ведь это не мирное время. Тогда сел на поезд в Бресте или в Луцке — и через два дня в Москве. Теперь надо целую, неделю по территории, захваченной врагом, добираться до партизанского аэродрома, а на нем еще ждать. Да еще из Москвы скоро ли отпустят? Да и отпустят ли? А тут как раз начали выполняться планы, которые мы так долго лелеяли. Взрывчатка есть. Связи налажены. Организуется партизанский край. Скоро на Волыни будет свой обком… И, конечно, горько прощаться с товарищами, с которыми столько пережито, с которыми вместе рассчитывали встречать Советскую Армию здесь, в нашем партизанском крае… Нет, я не могу его бросить!..
На всякий случай я все-таки послал за Перевышко, который находился у Логинова под Ковелем, но, когда к Червоному озеру пошли на связь Макс и Гиндин, отправил с ними просьбу — не трогать меня, дать мне поработать еще немного. Ответ не заставил себя ждать. В том же дружеском тоне, но весьма категорично
