По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский
Я начал готовиться.
Начальник штаба соединения А. Г. Перевышко
Кандидатура Перевышко не вызывала у меня сомнений. Все у нас знали, что он, несмотря на молодость, старый, испытанный партизан. Я его знал еще с Лукомского озера, и, пожалуй, лучше всех. В каких только мы с ним не бывали переплетах! Смелости ему не занимать. Его солдатская честность, преданность делу, партизанская находчивость много раз проверены. Горяч он, но его помощники — Анищенко, Магомет и Картхин — помогут. И когда Конищук покачал головой: «Ой, дуже вин молодый!» — я ответил: «А вы на что — заместители, командиры отрядов? Не один он здесь остается».
Конищук согласился.
Но зато Перевышко, кажется, больше всех удивился вызову и своему назначению. Сбив фуражку набок, заложив руки за спину и сутулясь по обыкновению, шагал он из угла в угол по землянке.
— Хы! Нашли время вызывать! Отчеты после войны писать будем… А надо — так пускай присылают бухгалтера. И врача тоже могли бы выслать… В такое время!..
— Вот ты и будешь моим заместителем в такое время.
— Хы!.. Сашка — комбриг. Двадцать три года. В сорок первом из училища выпустили. Вот это рост! Батьку своего перегнал — ведь он у меня только полком командует.
Поворчал, пошумел, посмеялся, но принимать командование ему все-таки пришлось.
* * *
18 июня, с первыми лучами солнца, сопровождаемый хорами всех волынских птиц, радовавшихся хорошему летнему дню, покинул я с группой в пятьдесят человек лагерь первой бригады особого назначения, рассчитывая за сутки добраться до Хочинских хуторов, где стояла вторая бригада Каплуна.
Ехали на подводах и верхами. Подо мной была гнедая венгерка, подаренная мне Острым, — прекрасная лошадь, стройная, тонконогая, с маленькой сухой головкой, хорошо выезженная и очень чуткая. С собой мы вели двух верховых лошадей в подарок Черному. Я — старый кавалерист — выбрал ему — донскому казаку и тоже любителю лошадей — красивого англо-дончака, рыжего, в белых чулках, и вороную полукровку. Этих лошадей наши хлопцы увели буквально из-под носа у немцев. Возле Чарторыйска расположилась на привал артиллерийская часть. Распряженные лошади паслись в стороне, коноводы дремали на солнышке. Ближе к лесу трава сочнее и гуще, а в лесу — партизаны. Коноводы не уследили, как лошади оказались на самой опушке, а когда партизаны завладели ими, оказалось, что их и догонять не на чем. Даже в артиллерийские передки нечего было запрягать…
В половине дня добрались мы до Сварицевичей, вернее, до того места, где стояли когда-то Сварицевичи. Фашисты начисто сожгли «партизанскую столицу». Вместо веселых садиков и приветливых хат чернел опустевший холм, который покрывали развалины и затянутые бурьяном пустыри.
На открытом месте жить было нельзя — как бы немцы не разбомбили — и погорельцы переселились в лес. Жалкие, кое-как сложенные шалаши и крохотные землянки прятались в гуще кустов. Дымили костры. Бродили коровы и свиньи, овцы и куры. Бесчисленные полчища комаров вились над кустами. От их укусов опухли и были в кровь расчесаны лица и руки жителей лесного стойбища. Особенно доставалось детворе. Малыши, чумазые мордочки которых были сплошь усыпаны красными волдырями, хныкали, цепляясь за юбки матерей. А матери, выполнявшие здесь и мужскую, и женскую работу, что они могли сделать? Некогда им было отгонять от своих ребятишек комаров. Почти все здоровые мужчины из Сварицевичей ушли в партизаны к Бегме, а в этом лагере оставались старики, женщины и дети.
Трудно им было. Продукты, одежда — все сгорело вместе с хатами, что успели захватить, только то и осталось. Каждый день они могли ожидать воздушного налета, потому что фашисты наугад бомбили партизанские леса. Каждый день могли нагрянуть сюда националисты. Проезжая одной из деревень, где уже успели побывать эти жовто-блакитные бандиты, мы видели на кольях отрубленные головы мирных жителей. Бульбовцы бесчинствовали здесь, пользуясь тем, что соединение Бегмы еще в половине мая ушло к сабуровскому аэродрому, километров за полтораста от Сварицевичей, где в это время находились секретарь ЦК КП(б)У Коротченко и начальник штаба партизанского движения Украины Строкач. И сварицевичские погорельцы сами охраняли себя, передавая друг другу несколько винтовок и немного патронов — все оружие, которое было в их лагере.
Нас они встретили как старых знакомых, и мы ненадолго задержались у них, слушая гневные и горестные рассказы — новые и новые обвинительные материалы против наших врагов.
Подошла женщина в таких же лохмотьях, как и все, такая же осунувшаяся и утомленная. Я не сразу узнал ее, а она заговорила, как бы шутливо упрекая меня:
— Не признаете?.. Уж и не знаю, как вас теперь называть: дядя Петя, или полковник Перевертайло, или по-настоящему.
Услышав голос, я сразу вспомнил: это жена сварицевичского священника Ивана Ивановича Рожановича. Где ее былая полнота? Как она постарела! Она улыбается, но я чувствую, что ей тяжело пришлось и горько об этом рассказывать. У нее тоже ничего не осталось. И никого. Иван Иванович умер не особенно давно — вот уже здесь, в сырой и темной землянке. Так и не дождался, когда немцев прогонят. Но старик до конца оставался бодр и как-то в разговоре с Корчевым, который навещал его иногда, сказал:
— Какая жизнь! Достойная пера и кисти великих художников.
Он писал, много писал, хотел запечатлеть эту достойную пера великих художников жизнь. Жалко, что ей не удалось сохранить записи. Но и винить ее в этом было нельзя: ей, как и всем, в неимоверно трудных условиях надо было жить, работать и охранять лагерь. Вот только сегодня ночью она ходила с винтовкой между шалашей и землянок… Да еще нога распухла: что-то вроде экземы… Скорее бы возвращались наши!.. Она так и сказала: «наши». Бывшая эмигрантка ожидала Советскую Армию, как свою, как родную, как спасительницу…
Мы уже собирались двигаться дальше, когда прискакал мальчишка на взмыленной лошади и, задыхаясь, рассказал, что в Замороченье ворвалась банда бульбовцев. Это несколько в стороне от нашей дороги, но бандитов надо было пугнуть, и мы на рысях пошли в Замороченье. Герои легкой наживы, не приняв бой, очистили деревню — мы даже разглядеть их не успели.
Однако это оказалось только началом. Тут много бродило националистов, и в Золотом был у них центр — своего рода столица. Мы проехали севернее Золотого в каком-нибудь километре. Они нас видели, но стрелять не посмели. Есть поговорка: и хочется — и колется.
