По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский
Можно догадаться, что они двигались за нами и дальше. Мы ехали днем открыто, и они рассчитывали, что около большака Столин — Домбровица или где-нибудь в районе Лютинска мы столкнемся с немцами. Тогда и они поживились бы. Но мы не столкнулись с немцами. А на берегу Горыни, куда мы добрались к ночи, когда солнце уже закатилось, нас поджидали вилюньские друзья во главе со старым нашим знакомым Бовгирой. Бывшая группа «Пидпильной спилки» стала теперь партизанским отрядом имени Котовского, которым Бовгира командовал. Лодки для нас он уже приготовил, и переправа, несмотря на густую темень, не заняла много времени.
На восточном берегу снова настигло нас известие о националистах. Несколько крестьян из Лютинска, кое-как переправившись через реку, сообщили, что и к ним нагрянули бульбовцы. Бовгира со своим отрядом пошел на помощь лютинцам, а мы после позднего ужина, не задерживаясь, выехали дальше: надо было торопиться.
* * *
Вот наконец лагерь Каплуна — урочище Пильня, прославившееся упорной обороной против карателей в феврале и марте этого года. Я еще не бывал здесь. Небольшая высотка поросла смешанным лесом — соснами и грабами, кленами и елями, березами и дубами. И липы, июньские, медовоцветущие липы, выстроились ровной аллеей, посаженные рукой человека, должно быть лесника, который здесь жил. Из прежних построек сохранился только просторный бревенчатый сарай, приспособленный Степаном Павловичем под лазарет. Вокруг него партизаны понастроили своих землянок и шалашей. А на опушке были вырыты окопы полного профиля. Это и был последний рубеж, которого не сумели одолеть каратели.
Несколько в стороне от других мне бросился в глаза крохотный шалашик, в котором и одному-то человеку было тесно.
— Что это за единоличник? — спросил я.
— Гейко построил себе такой дворец. — И, как бы оправдывая единоличника, мне объяснили: —У него чахотка. Не хочет, чтобы другие заражались. А сам лечится солнцем и хвойным запахом.
Высокие сосны шумели над шалашом, а дверь была на восток, и, очевидно, первые утренние лучи заглядывали в нее.
— Ну, пускай лечится…
Встреча с Каплуном вышла какой-то странной. Он выехал навстречу, и оба мы были, конечно, рады: ведь не виделись больше полугода и не знали даже, увидимся ли. Обнялись. Расспросы, шутки — все, как полагается. Он, рачительный и гостеприимный хозяин, старался угодить гостю. Взял под уздцы лошадь, мою гнедую красавицу, и удивился:
— Откуда у вас такая?
— Подарок.
Вот тут-то и началось. Он ведь тоже старый кавалерист. Разговор продолжался, но Степан Павлович все снова и снова возвращался к лошади. Ходил вокруг нее, поглаживал лоснящуюся кожу, ласково похлопывал по крупу, смотрел и зубы, и копыта. И все приговаривал:
— Вот лошадь! Вот чудо!
А она косила глазом и танцевала бочком, так легко переступая тонкими ногами, что я и сам залюбовался.
Степан Павлович совсем растаял.
— Вот лошадь! И выезжена как!
Подогнал стремена и вскочил в седло, чтобы проверить, как она понимает шенкеля и повод. И это испытание моя венгерка выдержала на «отлично». Он опять восхищался. И мне вдруг вспомнились строки из старого стихотворения Степана Руданского:
Що коняка, то коняка,
Колы б язык мала,
То вона б вам, добри люды,
Всю правду сказала.
Страсть кавалериста к лошадям непреодолима. «Влеченье, род недуга». И пусть читатель не удивляется. Вспомните автомобилистов, которые — довелись им дорваться до машины — будут и капот поднимать, и мотор прослушивать, и нажимать какие-то педали. Да еще под машину залезут. И уж обязательно сдвинут кепку козырьком назад, засучат рукава и все, что только можно, перепачкают маслом. Я не знаю машину, но мне понятна эта страсть. Вероятно, и автомобилист-любитель поймет наше самозабвенное увлечение лошадьми. Пехотинец интересуется повозкой, ее он проверит, пощупает, потрясет — ему на ней ехать придется. А на лошадь, которая его повезет, он едва взглянет. Возьмет кнут или выломает хворостину — вот и вся забота о лошади. Мы — старые кавалеристы — так не можем. При виде лошади у нас сами руки тянутся погладить ее, почесать холку, взяться за повод, сесть на нее, взять в шенкеля…
Пока мы со Степаном Павловичем кружились около лошади, со всего лагеря собрались партизаны, среди них было много моих старых боевых товарищей; лошадь оставили у коновязи, разговор стал общим. Все завидовали мне.
Большая земля! Москва! Сколько дел, сколько надежд, замыслов, намерений связано у каждого с Большой землей и Москвой! Многие принялись писать письма, чтобы я их передал или отправил по назначению. Некоторые просили разузнать о родных. Генка Тамуров (он теперь был заместителем командира одного из отрядов), словно привязанный, не отходил от меня все то время, которое я провел в лагере. Он поправился после тифа, волосы у него курчавились, как от завивки. И, конечно, заговаривая о Большой земле, он снова вспоминал свой Рыбинск:
— Съездите туда, товарищ командир, не пожалеете.
Волгу увидите. Город — красавец. От Москвы совсем недалеко. А остановиться можно у моей матери.
Я не отказывался, но и не обещал: едва ли у меня хватит времени, А Генка наутро принес мне несколько своих стихотворений и просил передать или послать их в рыбинскую газету.
Разведчик Адам Левкович у штабной землянки С. П. Каплуна
— Всю ночь сидел. Чем черт не шутит: может, и напечатают. Вот бы забавно было: меня и в живых не считают, а тут — стихи… А это… это передайте матери.
Или по почте пошлите… Я его еще на Выгоновском писал, нескладно немного, ну да ничего — мать поймет… Лучше бы всего — прямо в руки! Прямо в Рыбинск. Ведь город-то какой, товарищ командир!..
Стихотворение это сохранилось.
Родная мать, не плачь о сыне,
Сын в Пинских болотах жизег,
Судьба на время разлучила,
После войны к тебе придет.
У вас там фронт, идут сраженья,
А здесь диверсия идет.
Уже давно запомнил Гитлер,
Что русских просто не возьмет…
Действительно —
