По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

— Как в доме отдыха, — мрачно усмехается один из примолкших собеседников. — Вася, давай-ка домино.　

И вытаскивают самодельные чурбашки с точками, поставленными химическим карандашом.　

Четверо, говоря языком игроков, «забивают козла», двое по бумажной шашечнице двигают самодельные шашки, а остальные продолжают мучиться ожиданием.　

— Да-а… — тянет кто-то. — А я, кажется, совсем вылечусь, пока самолет прилетит.　

И снова не о чем говорить.　

Раздраженный ожиданием, я даже написал Черному, что, если в ближайшее время не будет самолета, лучше уж мне вернуться на Украину.　

Не знаю, сколько бы еще пришлось ждать, если бы не счастливая случайность. Ранним утром 4 июля, еще затемно, над аэродромом послышался ровный гул советского самолета — его легко отличить от прерывистого рокотания немецких машин. Поднялась суматоха, и, выскочив из землянки, мы увидели сигнальные костры на посадочной площадке, ракету, а потом в редеющем сумраке неба громадную крылатую тень. Завершив последний круг и включив фары, самолет шел на посадку. Это было неожиданно. Но еще неожиданней был второй самолет, приземлившийся следом за первым.　

Обитатели аэродромной «гостиницы» перебрасывались короткими фразами в радостном возбуждении:　

— Сразу два — сколько они захватят!　

— Разгружается наш дом отдыха.　

— И ведь никто не знал!　

Аэродромная команда помогла закатить оба самолета в лес и замаскировать их, и снова посадочная площадка стала обычной лесной поляной, на которой сверху нельзя было увидеть ничего подозрительного.　

Неожиданное наше счастье объяснилось тем, что это были, так сказать, внеплановые самолеты. Они прилетели не из Москвы, а с Украины, с аэродрома Сабурова, и прибыли на них Коротченко, Строкач и другие представители ЦК КП(б)У.　

Мне уже рассказывали, что Коротченко под именем уполномоченного Центрального Комитета Демьяна с апреля находился при соединении Ковпака, изучая жизнь партизан и населения оккупированных областей. Он прошел с ковпаковцами большой путь, участвовал в боях, побывал в отрядах Сабурова, Бегмы и Федорова-Черниговского. Вместе со Строкачем проводили они совещание командиров и комиссаров отрядов. На этом совещании было много интересного. И только мы с Каплуном остались в стороне. Почему? Неужели нам, дерущимся с фашистами на той же самой украинской земле, нельзя знать, что требует от нас ЦК? Неужели нам нельзя научиться чему-то на опыте своих соседей и свой опыт передать другим? Ведь за два года борьбы в тылу врага мы тоже кое-чему научились. Дело не в личной обиде — дескать, обошли, не вызвали, а в том, что это было бы полезно для нашей общей работы.　

Как бы то ни было, я посчитал себя обязанным представиться секретарю Центрального Комитета Украины. Подошел и назвался:　

— Командир первой бригады особого назначения, действующей в западных областях Украины.　

— А почему вы не были на совещании?　

— Меня не приглашали. Кроме того, я как раз в это время вызван был на нашу Центральную базу для отправки в Москву.　

Строкач сказал, обращаясь к Коротченко:　

— Помните, Бегма докладывал об отрядах Бринского и Каплуна.　

— Помню… Но почему вы оказались здесь? Не проще ли было лететь с сабуровского аэродрома?　

— Наш оперативный центр находится в Белоруссии.　

— Далековато… А как вы живете с Бегмой?　

— Хорошо. Делить нам нечего — работы на всех хватает.　

Коротченко и Строкач заинтересовались нашими отрядами, их работой, настроениями жителей и тем, как ведут себя на Волыни украинские буржуазные националисты.　

— Теперь вам будет легче, — сказал, между прочим,　Строкач. — Туда пошел Федоров со всем своим хозяйством.　

Но я уже знал об этом.　

Из этого разговора мне стала ясной причина перелета представителей Украинского ЦК на белорусский аэродром. На территории, занимаемой отрядами Сабурова, фашисты начали большую облаву. Весьма возможно, что они узнали о пребывании в их тылу секретаря ЦК и совещании, на которое собрались виднейшие руководители партизанского движения Украины, и хотели разом покончить с ними. Когда угроза нависла непосредственно над аэродромом, самолеты снялись и перелетели на партизанский аэродром братской республики.　

* * *　

Среди дня на аэродром приехал Бельский, чтобы встретиться с представителями ЦК КП(б)У. Нас, обитателей аэродромной «гостиницы», встреча эта интересовала постольку, поскольку тут решалась наша судьба. Самолеты прилетели с украинского аэродрома почти пустые, места в кабинах много, но ожидающих еще больше. Сколько пассажиров и кого именно унесут сегодняшней ночью в Москву стальные птицы?　

Коротченко разрешил взять тяжелораненых, женщин с детьми, Красовского, Свердлова и меня. И вот, как только стемнело, загудели моторы, закачался и полетел за окнами кабины куда-то назад и вниз едва видимый в ночи белорусский лес.

На Большой земле

Мы оторвались от земли. Я понял это не сразу. Понял потому, что жесткие толчки колес самолета о неровности взлетной площадки сменились плавным покачиванием. В кабине было тесно: везде, где только можно было сесть или лечь, сидели и лежали раненые, остальным всю дорогу пришлось стоять, как в переполненном трамвае. Но колеса трамвая стучат о рельсы, лежащие на земле, по которой мы ходим, и пассажиры трамвая, сами не думая о том, чувствуют близость земли. А под самолетом сотни метров черной ночной пустоты, и пассажир самолета, по крайней мере такой непривычный, как я, все время ощущает эту глубокую пустоту. Она рождает беспокойство, мысли о немецких прожекторах, о зенитных орудиях, об истребителях и о том, что летим мы без парашютов. Какая ненадежная стихия — воздух! Упираясь ногами в землю, ты даже без оружия можешь как-то сопротивляться смерти. В воде даже неумеющий плавать будет еще барахтаться, удерживаясь на поверхности. А в воздухе, без парашюта, ты стремительно полетишь вниз, кувыркаясь и хватая руками пустоту. Полетишь — и аминь! — поминай как звали… За последние два года я привык к тому, что смерть подкарауливает меня на каждом шагу, но уж если умирать — умирать на земле, где я дорого могу продать свою жизнь. А тут… И снова непослушные мысли твердили мне, что лучше было оставаться в первой бригаде, где теперь и взрывчатки вдоволь, и работы непочатый край.　

Словом, настроение у меня было неважное. А тут еще небо за окнами начали резать мечи прожекторов, в темноте кабины поползли по нашим лицам мертвенно голубые отсветы. Захлопали выстрелы. Как молнии, вспыхивали разрывы зенитных снарядов.　

— Иллюминация! — услышал я сквозь гул мотора. — Это мы где-нибудь между Речицей и Гомелем.　

Говоривший хотел придать своему голосу беспечную бодрость, но прозвучала в нем тревога, и никто не ответил ему.　

Гомель… Десять лет прослужил я в нем. Хотел вспомнить, представить, каков он сейчас. И ничего не вспоминалось, не представлялось. В голову лезло все то же: только еще Гомель! Как медленно!