По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский
— Надо найти, — сказал генерал. — Вот это время, пока вы лечитесь и отдыхаете, и надо использовать. Мы поможем. Если будет необходимость, дадим и командировку…
Время полетело быстро. И заполнено оно было не только лечением и отдыхом. Надо было писать отчет, знакомиться с многочисленными материалами других партизанских соединений и с литературой, так сказать, учиться своему делу. И еще я должен был выполнить массу поручений своих товарищей: навестить родных и поговорить с ними, передать и отправить письма.
Из политуправления пришел официальный ответ за подписью какого-то Абрамова. Черным по белому, коротко значилось в нем, что никаких запросов от семьи Бринского не поступило и никаких сведений о ней нет. У меня сначала и руки опустились. Значит, все. Значит, жена и дети или погибли, или потерялись где-то там, за линией фронта.
Заместитель начальника нашего центра, передававший мне эту безжалостную бумажку, старался успокоить меня:
— Ты ей не верь, Антон Петрович. Пустая отписка. Видно, этот Абрамов подмахнул справку, ничего не проверяя.
В словах его блеснул для меня луч надежды, но само предположение, что можно так бездушно относиться к человеческим судьбам, возмутило.
— Значит, он последний бюрократ! Ну, еще в мирное время — туда-сюда, а в военное-то разве допустимо такое!
— Всякое бывает и в военное. И люди бывают всякие.
Верно, и я встречал всяких людей, но привыкнуть к этому до сих пор не могу.
Итак, не все еще потеряно. Искать! Узнавать! Добиваться! Но добиваться не таких вот формальных справок. Людей надо искать. И вспомнилось мне, что в Рыбинске (куда, кстати, очень просил меня заехать Тамуров) жили родители Оглоблина — начальника штаба той части, в которой я начинал войну, и родители его жены. Жена его эвакуировалась вместе с моими. Если ей удалось выбраться, она, конечно, приехала в Рыбинск и, конечно, знает, куда девалась Нюся с детьми.
В нашем центре, как и обещал начальник, оформили мне командировку, выписали проездные документы. Сначала Ярославль. Там в облвоенкомате ничего не знали насчет Оглоблиных, но в Рыбинске адрес их скоро нашелся. Однако квартира оказалась на замке. Пришлось обратиться к соседям. Говорливая старушка сочувствовала — сто слов в минуту.
— Ищете?.. Как же, как же, возвратилась. Я ведь ее вот какую помню. Только она теперь в Уфу поехала… А вы как ей приходитесь?..
— Да я, собственно, не ее ищу. Она вместе с моей женой эвакуировалась — вот и хотел разузнать. Но уж если…
— Приезжала с ней и еще женщина. Невысокенькая такая брюнеточка. Мальчонка у нее, годика два, и две дочери, побольше. Еще одна девочка седая. Но и они тоже у нас не пожили, тоже уехали… Куда?.. А уж вот и не знаю, дальше куда-то. Я и не спрашивала. Кабы знать, что здесь ее будут искать, уж она бы, наверно, адрес оставила… Так это, значит, ваши…
Расспрашивал я и других соседей. Да, была женщина с детьми, подходящая по описанию, а куда уехала, никто не знал. И одна девочка у нее, в самом деле, седая. Это меня немного смутило: почему седая девочка? У меня обе темненькие. Может быть, это не мои?..
Снова пошел в военкомат. Военком — человек, тоже испытавший войну и только после ранения переведенный на эту мирную, но беспокойную должность, знал уже о моем деле и принял в нем горячее участие. Подняты были из архива бумаги 1941 года, и среди них нашлись корешки проездных документов, выписанных жене военнослужащего А. В. Бринской с тремя детьми до города Баланда, Саратовской области.
Сразу отлегло от души. Нашлись! Это — главное. Уж до Баланды-то я доберусь… А пока в распоряжении у меня почти целый день, надо зайти к матери Генки Тамурова.
Адрес он дал точный, но ее не оказалось дома: она работала на железной дороге и была в это время в рейсе. Я объяснил женщине, живущей по соседству, кто я и зачем пришел, передал письмо и собрался было уходить, но ока отпустила меня не сразу.
— Нет, вы подождите, вы расскажите про Гену — ведь мы его больше трех лет не видели… Ох, и озорник он был!.. Здоров он?.. Ну вот, я так и говорила. Такие, как Гена, не пропадают… А как он там?..
Пришлось рассказывать, а она охала и восхищалась.
Потом зашел я в редакцию газеты, отдал тамуровские стихи и этим закончил все, что надо мне было сделать в Рыбинске. А времени до поезда оставалось еще много, и я принялся бродить по улицам, которые так расхваливал Генка. Они, по большей части, носили имена писателей, великих ученых и артистов — это мне понравилось. Да и вообще город показался мне красивым и приветливым. Но тут же вспомнился мой Каменец, он еще красивее, еще лучше. Правда, там нет Волги, нет Рыбинского моря, но какие там горы!.. А крепость!.. А водопад!..
Любуясь Рыбинском и вспоминая Каменец, вышел я на улицу Ленина и вдруг услышал женский голос:
— Антон Петрович!..
Обернулся и буквально попал в объятия Шуры Кулаковой, жены политрука нашей танковой роты.
— Что вы тут?.. Как вы тут?.. Где вы теперь?..
Наши семьи эвакуировались вместе, и она подтвердила и дополнила то, что я с таким трудом разузнал. Да, все они, мои родные, на Большой земле, живы, здоровы, поехали в Баланду. Действительно, одна из девочек, Тамара, поседела. Нервное потрясение: у них в вагоне много было убитых. Это просто сказать, а каково было ребенку!.. А старшая, Валя, когда миновали Смоленск, трое суток спала без просыпу, это, вероятно, тоже от нервов. Но теперь все эти ужасы позади, все спаслись, все здоровы.
Еще из Рыбинска я написал в баландинский военкомат, но выехать в Баланду сразу же после Рыбинска мне не удалось. Дело в том, что 18 августа я должен был получить орден, и начальник центра, постоянно интересовавшийся моими делами, посоветовал:
— Подождите и поедете к родным прямо с орденом — двойная радость будет и жене, и детям.
Я так и сделал. В это время мне передали письма от родственников наших партизан. Ведь, уезжая, я взял на
