По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский
Из военкомата я отправился разыскивать тот дом, где жила моя семья: хоть у хозяев, у соседей узнаю еще что-нибудь о ней. Шел по незнакомым улицам, а чемодан и сумка с подарками, которые я так радостно выбирал и укладывал, стали вдруг ненужными и тяжелыми.
Домик был маленький, одноэтажный. Перед ним зеленый дворик с несколькими деревьями и кругом какая-то особенная, русская, провинциальная тишина. Постучался. Открыла шестилетняя девочка. Она только одна была в доме — доверчивый и ласковый ребенок Мы быстро с ней подружились, и она сразу все рассказала о себе. Звали ее Машей. Дедушка умер, бабушка уехала в Саратов, но они, очевидно, были не родные, а просто хозяева этого дома. Маша с мамой и папой жили в Киеве, а когда началась война, папа, капитан, ушел на фронт и пропал без вести. Переехали сюда, в Баланду, и теперь вот мама работает в колхозе, в огородной бригаде, а Маша домовничает.
Я решил дождаться, когда Машина мама придет на обед, и расспросить ее. Подарки, предназначавшиеся моим детям, — не везти же их обратно в Москву — вынул и отдал Маше, а сам пошел на волю, отдохнуть, полежать на травке. И Маша пошла за мной, уцепившись за руку, словно отпускать меня не хотела.
Видя с девочкой незнакомого человека, подходили соседи, расспрашивали, сочувствовали и сами рассказывали кое-что:
— Да, жили здесь Бринские… Ну, как жили?.. Теперь все живут неважно, у всех война. Велик ли город Баланда — а и к нам фашисты налетывают. Пугают. Еще с вашим мальчиком случай был. Нервный мальчик. Они летят, гудят, а он испугался и, ни на что не глядя, бежит прятаться. Тут как раз костер, он в костер-то и попал. Ногу обжег… Нет, это к лучшему, что они в Сибирь поехали: там покой, да и с хлебом свободнее.
Я подумал вслух:
— Самое главное — были бы хорошие люди.
— Хорошие люди везде найдутся. Свои ведь, русские.
А Маша не отходила от меня и по-своему лепетала мне о своем:
— Дядя, а дядя, я когда увижу военного, думаю, что это папочка идет. А это не папочка.
— Ну, ничего, — пытался я утешить ее. — Подожди. Твой папа тоже вернется.
Но, должно быть, она уже слабо верила в это.
— Дядя, а ты останешься?
— Где?
— У нас.
— Нет, поеду на войну.
— Дядя, а ты не уезжай. Живи с нами. Будешь у нас папочкой. Я тебя буду любить, и мама тебя будет любить. У меня мама красивая. Дуже красивая!.. Дядя, не уедешь?..
Девочка обнимала меня, терлась щечкой о мою колючую щеку. Целовала куда-то около уха и снова лепетала ласковые просительные слова. Чувствовалось, что она истосковалась по своему без вести пропавшему папочке.
— Дядя, ведь войну фашисты выдумали?
— Фашисты. И они за это ответят.
Она, конечно, не поняла моей слишком взрослой фразы, да ведь я и отвечал-то не ей, а самому себе. Да, они ответят за все, за все — за тысячи и тысячи трупов, за детские слезы, за Машино сиротство, за страх моего Толика, за поседевшую Тому. И, кажется, я так и не смогу успокоиться, пока эту коричневую свору действительно не призовут к ответу. Говорят: отдыхай. Я могу отдохнуть от бессонных ночей, могу отдохнуть от физической усталости, но могу ли я отдохнуть от войны? Куда бы я ни пошел, куда бы я ни поехал, она везде будет преследовать меня.
Я так и не дождался красивой Машиной мамы. Время шло к вечеру, надо было идти на вокзал. Кое-как успокоив девочку тем, что постараюсь найти ее папу, я попрощался с ней.
— А ты все равно приезжай, дядя, — сказала она, провожая меня за ворота.
* * *
Сборы подходили к концу, и я был доволен этим. Собственное мое положение начинало мне казаться каким-то странным. Физически я уже отдохнул, окреп, подлечился. Раздражали задержки. У меня было такое ощущение, будто я нахожусь на станции. Мимо проходят один за другим поезда, но того, который мне нужен, нет и нет. Да сколько же можно ждать, в конце концов!.. А самолет и радио приносили от Черного и от боевых моих товарищей на Волыни вести о том, что дела у них идут неплохо, что «завод» Магомета работает и исправно снабжает отряды взрывчаткой и что мне самому тоже пора возвращаться в партизанскую семью.
Для нашего хозяйства, для обеих бригад, переходивших теперь в мое подчинение, в центре подбирали людей — работников дефицитных в партизанских условиях специальностей. Судя по их послужным спискам, по долгим беседам, которые я вел с ними, люди были хорошие.
Однажды в комнату, где я жил, вошел юноша, почти мальчик, смуглый, круглолицый, черноглазый.
— Здравствуйте. Я Павлик Демченко.
— Здравствуйте, — ответил я, недоумевая: ни лицо, ни имя вошедшего не были мне знакомы.
А он начал сыпать слова на том украинско-русском наречии, которым говорят на Кубани и в районах, соседних с Украиной:
— Мне казали, що вы прилетели вид Черного. Я був в него на фронте разведчиком. Маршрутником… Хиба ж вин ничого не говорив про Павлика?..
— Не припомню что-то.
— Жалко! — И опять засыпал словами торопливо, словно ему невтерпеж было молчать, словно боялся, что его остановят. — Расскажите, пожалуйста, як живет Иван Николаевич?.. Я просився до него, но меня не посылают… А вы опять полетите в тыл?.. Возьмите меня с собой…
Мелькнула мысль сразу отказать: очень уж он болтлив для маршрутного разведчика. Но и в тоне его, и в лице, и в манере держаться было столько подкупающей искренности, столько молодой наивности, что я невольно разговорился. А разговорившись, понял, что хлопец стоящий, такой, каких нам надо. И не так уж он болтлив — просто боится отказа, торопится высказаться, убедить.
Родом из Сумской области, комсомолец, он с первых дней войны начал ходить в военкомат, проситься в армию, а его не брали, считая не подходящим ни по возрасту, ни по росту. Ему тогда было шестнадцать лет, а на вид еще меньше. Обращался он и непосредственно в воинские части, и там отказывали, пока не попался он Черному. Иван Николаевич оценил настойчивость Павлика. Сначала мальчику разрешено было жить с разведчиками (война к тому времени уже лишила его дома), а
