По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский
«Здравствуйте, уважаемый товарищ Бринский!
Мы получили ваше письмо. Большую благодарность примите от нас за внимание, оказанное моему сыну.
Благодарю Вас, что Вы сумели влить в него боевой дух и выработать верного и преданного нашей дорогой Родине бойца. Мы уверены, что до конца своей жизни мой сынок Сашко останется твердым и непоколебимым ленинцем. Как мать я прошу Вас: берегите моего сына, как родной отец, — как он пишет, Вы являетесь его приемным отцом, — так как он нужен не только мне, но и нашей дорогой Родине.
С уважением и приветом В. Перевышко».
* * *
Всякому понятно, что получение ордена — да еще первого! — одно из самых торжественных событий в жизни человека. И не только для него одного. Товарищи, жившие вместе со мной в общежитии, оживленно обсуждали, как это будет происходить, как мне надо держаться, как одеться по этому случаю.
— Вы лучше бы мой костюм взяли — он вам больше идет, — говорил один.
— И мои туфли, — добавлял другой, — а то у вас черные. Желтые все-таки красивее.
А меня, по правде сказать, совсем не смущал вопрос о костюме, и я даже не знал, что меня смущало, но волновался я гораздо больше, чем перед самым строгим экзаменом. Всесоюзный староста (я ждал, что ордена будет вручать Калинин), соратник Ленина, мудрый старик, к которому со всего Союза идут со своими нуждами ходоки, назовет мое имя, и я пойду через зал, заполненный знаменитыми людьми нашей страны. Это действительно чем-то напоминает экзамен.
На самом деле все было гораздо проще. Калинина не было — он, как мне сказали, хворал, но это едва ли отразилось на обстановке. Спокойная деловитость ее и присутствие знатных людей не смущало. Наоборот, как-то сразу почувствовалось, что собравшиеся здесь инженеры и солдаты, педагоги и работники сельского хозяйства, старики и молодые делают одно общее дело, что построенные нашими заводами машины и взорванные партизанами эшелоны врага, тысячи тонн хлеба, выращенного на наших полях, и тысячи молодых специалистов, воспитанных в наших вузах, — все это одна и та же борьба за счастье народа…
Возвращаясь в общежитие, в метро на площади Революции, я подошел к киоску с газированной водой. В очереди стояли почти сплошь женщины, большинство в брезентовых спецовках, должно быть работницы с какой-нибудь стройки. Едва я занял место в хвосте, они начали меня прорабатывать по-своему, по-женски:
— Гуляют же такие здоровяки по городу — нет им места на фронте.
— Не трогай — у него нежное образование, он бронированный.
— Хворый — по физике видно!
— То-то он и лезет в бабью очередь, самое подходящее для него место.
Я немного покраснел, и это словно подхлестнуло их.
— Верка, спроси его, какой он болезнью болеет.
— Я и так вижу: воспалением хитрости.
Не знаю, сколько бы я еще выслушал подобных реплик, если бы не подошли наши ребята и не стали поздравлять меня с полученной наградой. Женщины, очевидно, поняли, в чем дело, присмирели и только перешептывались, смущенно хихикая. Но я почувствовал в их нападках какую-то долю справедливости и весь этот эпизод рассказал начальнику центра, прибавив под конец:
— Нельзя мне больше задерживаться здесь. Мое место там… Вот только семью повидать.
— Ну, что же, поезжайте, — ответил он. — А в первых числах сентября полетите обратно, во вражеский тыл.
* * *
20 августа я выехал из Москвы саратовским поездом, с тяжелым чемоданом и парашютной сумкой, наполненными всем, что сумел найти в Москве, и тяжесть была мне не в тяжесть, потому что это были подарки самым дорогим для меня людям. В одном купе со мной оказался летчик, ехавший тоже в Баланду и тоже к семье. У нас только и разговоров было, что о предстоящей встрече с родными. А в Ртищеве — там была пересадка — мы зашли в магазин, и спутник мой вдруг увидел среди покупателей свою жену и восьмилетнюю дочурку. Неожиданность удвоила радость встречи. Я смотрел на них и думал, что скоро и сам так же вот обниму своих.
22-го прибыл я в Баланду и, конечно, прежде всего направился в военкомат. В военкоматах в то время было полно посетителей, главным образом женщин, встревоженных, зачастую плачущих. Через военкоматы получали похоронные, разыскивали родных, выясняли множество каких-то трудноразрешимых вопросов. Посетительницы нервничали, требовали, затевали споры. Всем им надо было помочь, объяснить, а иногда просто успокоить, утешить.
Невольно я почувствовал себя как-то неловко в этой невеселой толпе: посетители военкомата, большинство по крайней мере, принесли сюда свое горе, а я — радость. И все же, узнав о моем деле, женщины хорошо, по-человечески радовались за меня и еще больше за мою семью, за жену и детей, которые увидят сегодня пропавшего мужа и отца. А военком, когда я добрался до него, устало покачал головой. Да, как же, он помнит Бринскую. Она была здесь. Жила и уехала далеко, в Иркутскую область, в городок Тулун. Легко понять, как велико было мое разочарование. Ясно, что в Тулун я уже не успею съездить.
Видя мое огорчение, военком, несмотря на занятость, подробно рассказал мне все, что знал о моих родных.
Пришла в военкомат женщина с тремя детьми — жена военнослужащего Бринская. «А документы?» — «Документов нет». Торопливо, под огнем, уезжая из пограничной деревни Руда, она даже одеться как следует не успела, а о документах, конечно, и не думала. Да в эшелоне о них никто и не спрашивал. «А здесь как вы будете оформляться?» — «А здесь вот мои документы. — И женщина показала на двух девочек и мальчика, которые были с ней. — Можно еще запросить жен командиров нашей части». — «Придется долго дожидаться ответов. А сейчас что у вас есть?» — «Есть еще карточки». — «Принесите». Она принесла. По многочисленным фотографиям с надписями на оборотах было ясно, что они действительно принадлежат военнослужащему Бринскому. И только последнее сомнение шевельнулось в душе военкома: а если эти фотографии были потеряны в суматохе эвакуации и найдены кем-то?.. Но тут мой двухлетний сынишка Толик, увидев мою карточку в руках чужого дяди, закричал:
— Отдай папу!
И недоверие чужого дяди (т. е. военкома) мгновенно рассеялось, он даже
