По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский
Павлик Демченко
Когда Павлик рассказывал мне о своей жизни, я вспомнил, что ведь, и в самом деле, Черный говорил о каком-то Павлике — маршрутном разведчике, даже в пример его ставил. Это решило вопрос. Павлик был включен в список людей, которые полетят со мной во вражеский тыл.
В оставшиеся до отлета дни я даже подружился с ним, он часто заходил ко мне, помогал, выполнял кое-какие поручения.
И вот в предпоследний день заместитель начальника — я сидел у него в кабинете — взялся за телефонную трубку.
— Подождите…
Из короткого и негромкого разговора с невидимым собеседником я обратил внимание только на последние фразы.
— Ну, ну. Пусть приходит. Жду.
Я спросил:
— А я могу быть свободным?
— Нет, нет, вы-то как раз и нужны.
Через несколько минут в дверь постучали.
— Разрешите войти.
— Пожалуйста.
Дверь открылась.
— По вашему приказанию…
— Вот познакомьтесь…
Но я уже сам вскочил навстречу вошедшему.
— Витя!
— Антон!
— Вы знакомы? — Заместитель начальника был удивлен не меньше, чем мы, и, пожалуй, даже разочарован…
— А ведь я, — сказал он, — нарочно вызвал его, чтобы он присмотрелся к своему будущему командиру. Ну, что же, тем лучше.
Да, мы были не только знакомы — мы были друзьями. Давно, в середине двадцатых годов, я работал секретарем комсомольской ячейки в Каменец-Подольской профшколе, а Виктор Маланин — на рабфаке. Двадцать лет прошло — он возмужал, раздобрел немного, и военный костюм с майорскими погонами, конечно, очень изменил его, но сохранилась прежняя его походка, привычка чуть-чуть прищуривать левый глаз и говорить не «что» и не «що», а по-своему, твердо — «шо». И звонкий голос нисколько не постарел, и улыбка была все та же, душевная, бесхитростная. Только в глазах — усталость.
Теперь Виктор Филиппович Маланин назначен был моим помощником, и мне не надо было изучать его, не надо было привыкать к нему. Как старые друзья и земляки, мы предались воспоминаниям. Перебирали общих знакомых, уносились мыслью в старый родной наш город, снова видели турецкую крепость, башню Кармелюка, мосты, водопад, сады и тот парк, который сами мы, комсомольцы, разбивали на месте бывшей свалки.
Этот импровизированный вечер воспоминаний проходил на квартире Виктора — он жил в Москве, — и жена его, которую я тоже знал по комсомольской работе в Каменец-Подольске, приняла в нем участие. Проговорили мы допоздна в этот последний вечер, я и ночевать остался у них. Что ни говори, верна пословица, что старый друг лучше новых двух.
* * *
Ну вот, кажется, и все готово. Машины, что повезут нас на аэродром, поданы и нагружены громоздкими парашютными мешками, в которых все, начиная от взрывчатки (ее не особенно много) и кончая одеждой и обувью. Есть и оружие, есть и самое дорогое для нас — радиостанции. И люди готовы. Я спешу распрощаться со всеми, кто помогал мне в Москве и принимал участие в наших делах, жму руки, выслушиваю добрые пожелания и благие советы. Правда, иные советы совсем неприемлемы в наших условиях, но даются они от чистого сердца, и люди, давшие эти советы, кажутся мне в момент прощания лучшими людьми на свете.
Когда я уже собирался садиться в машину, мне подали телеграмму из Тулуна:
«Счастлива, девочки здоровы, целую крепко. Нюся».
Наконец-то!
С телеграммой в руках подошел я к начальнику центра, который тоже вышел проводить нас и стоял на крыльце.
— Знаю, знаю, — сказал он, — и поздравляю от всей души. Ведь это тоже победа своего рода.
— Товарищ генерал, я просил бы, как можно скорее, послать туда моей семье, в Тулун, деньги и перевести аттестат.
— Деньги сейчас дадут.
И действительно, появился финработник с объемистым портфелем и ведомостью.
— А зачем? Вы бы сами отправили в Тулун.
— Нет уж, закон порядка требует.
Я расписался и, получив деньги, передал их нашей партизанке, которая еще оставалась в Москве.
— Галина Михайловна, вот вам деньги и адрес, пошлите, пожалуйста.
— Хорошо.
— Это еще не все, — сказал начальник. — Демченко тоже задерживается у нас. Вот мы и пошлем его в Тулун — отвезет наши подарки, расскажет все вашей семье. Живой человек, живой свидетель лучше всякого письма. А потом он вам расскажет про ваших.
— Это совсем хорошо. Теперь я лечу со спокойной душой.
Но по пути к аэродрому я снова перечитал телеграмму, и то смутное ощущение неосознанной тревоги, которое я испытал при первом чтении, усилилось. Да, да, это очень странно: почему только девочки? А как же Толик? Может быть, он болен, и жена просто не хотела меня тревожить? А может быть, опечатка или пропуск телеграфиста? Лучше пусть будет опечатка или пропуск!..
* * *
Лететь решено было так: сначала я с радистом Голубовым на скоростном самолете, а когда мы благополучно приземлимся и сообщим об этом, полетят транспортные самолеты. И хорошо, что так сделали. Полет наш был неудачным. Начался сильный дождь с грозой, и мы не могли найти костров, которые должен был жечь Каплун. Пришлось вернуться. Линию фронта во второй раз перелетали уже засветло, снова били зенитки, и несколько снарядов разорвалось недалеко от самолета. Правда, они не причинили нам вреда, и мы приземлились благополучно.
Но приземлились на другом аэродроме. Здесь нас не ждали. Однако в летных частях существовали хорошие порядки: не спрашивая никаких аттестатов, сразу повели нас в столовую, чтобы мы могли подкрепиться после тревожной ночи. Завтрак был неплохой, и, что особенно тронуло Голубова, перед едой каждому налили по сто граммов, как он выразился, «аппетитных капель».
— Вот это забота о человеке! А ведь у нас (Голубов имел в виду воинскую часть, в которой служил до этого), у нас ходишь от интенданта к интенданту, от писаря к писарю, и все тебя по десять раз выспрашивают об одном и том же, прежде чем допустить до повара. Один только повар не спрашивает. Повар — это самая благородная должность по хозяйственной части.
— Не знаю, — ответил я. — Нам всем приходится быть поварами. И живем мы в тылу без интендантов.
— И обходитесь? — усомнился Голубов. — Вот бы ни за что не поверил!
* * *
Возвращаться в Москву нам пришлось электричкой со всем своим партизанским багажом и в обмундировании парашютистов.
Пассажиры
