По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

Москвичи на всякое насмотрелись во время войны, но, конечно, наши фигуры произвели на них странное впечатление и вызвали подозрение у некоторых. Заговаривали с нами осторожно, сторонились нас и в то же время присматривались к нам. А на станции Чухлинка в вагон　вошли трое гражданских с военной выправкой и до самой Москвы не спускали с нас глаз. Когда на Курском вокзале мы вышли из вагона, к этим троим присоединились еще несколько человек. Мы спустились в тоннель, они — за нами. Появился патруль. Нас оттеснили в уголок, и патрульный предложил официальным тоном:　

— Прошу сдать оружие и… — не зная, как назвать, он указал на наши сумки, — это вот.　

Мы отказались и объяснили, кто мы.　

— Предъявите документы.　

Документ у меня был, но, во-первых, я зашил его под подкладку, а во-вторых, на нем стоял гриф «Совершенно секретно», и я, конечно, не имел права предъявлять его каждому патрульному.　

Начались споры, препирательства и даже угрозы. Нелегко было настоять, чтобы меня, хотя и под усиленным конвоем, но не разоружая, допустили до коменданта. Все — и гражданские, и военные — участвовавшие в нашем задержании, провожали нас до дверей комендатуры, а один майор, особенно воинственно настроенный против нас, вошел в эту дверь вместе с патрульными и пытался тоже объяснить что-то коменданту. Впрочем, эти объяснения были уже никому не нужны: я позвонил своему начальству, и комендант получил разъяснение из нашего центра.　

* * *　

После этого неудачного вылета мы делали еще шесть попыток — и все неудачно, и даже с потерями: погиб радист Голубов. В конце концов план перелета изменили: полетим на двух транспортных самолетах, но, как мне сказали, «с подскоком», т. е. в два приема: сначала до Конотопа, который только что освобожден был Советской Армией, а уж оттуда до места.　

Перед вылетом в Конотоп я получил еще одну телеграмму из Тулуна:　

«Горжусь тобой, родной, поздравляю с высокой наградой, отомсти за сына, целую крепко. Нюся».　

Так вот в чем дело! Вот почему в первой телеграмме упоминались только девочки! Толика, моего мальчика, которого я так хотел увидеть, нет… Да. Отомщу. Буду　мстить и за Толика, и за всех, за все наши беды, за все наше горе!..　

…Пилотировать наши самолеты должны были майор Белов и капитан Рогулин — опытные, знающие свое дело летчики.　

Рогулин сказал:　

— Не беспокойтесь — долетим. По рекам, по озерам можем ориентироваться. Место найдем. Только бы они там сигнальные костры зажгли. А то бывает: сами прозевают и на летчика сваливают. Есть такая категория.　

И я согласился с ним, что есть еще такая категория людей. Некоторые кочуют с места на место — дела не делают и от дела не бегают. Им бы только кассир был и ведомость на зарплату. Но, во-первых, среди партизан таких почти нет; во-вторых, за сигнальные костры, на которые мы будем ориентироваться, отвечает Степан Павлович Каплун, а уж в нем-то я уверен. Мы можем полететь и можем не полететь, но костры будут гореть.　

В черную сентябрьскую ночь с мелким моросящим дождем вылетели мы, я и радист Полевой, в самолете капитана Рогулина искать огни Каплуна. Увидев их, мы сообщим об этом на аэродром и тогда с пилотом Беловым полетят остальные наши товарищи.　

На аэродроме говорили, что погода нелетная, но Рогулин считал, что такая даже удобнее для полета: меньше шансов встретиться с истребителями противника.　

Сначала самолет шел в сплошной темноте, только впереди дрожало зарево. А когда пролетали над линией фронта, внизу, в непроглядной бездне, стали видны пожары и вспышки выстрелов. А потом и вокруг нас начали вспыхивать будто бы молнии — это рвались снаряды зениток. Вдруг сделалось светло, самолет качнулся, наклонился вперед, пошел книзу. Мы вздрогнули, не сразу поняли, что с нами происходит. А это Рогулин уходил из луча поймавшего его прожектора. Снизились к самому лесу, а вокруг продолжали качаться голубые хоботы лучей прожекторов.　

Фронт остался позади. На черной земле едва различимы ленты рек и железных дорог. Внизу много огней. Среди обычных маленьких искорок крупные, явно сигнальные, выложенные то буквой «П», то буквой «Н», то буквой «Г».　

— Вот видишь, — кричит мне Рогулин. — Видишь, как трудно разобраться. Все время приходится следить по карте. Немцы жгут сигналы: думают, обманут, чтобы мы пошли на посадку или сбросили груз.　

— Тут могут быть и партизанские огни, — возразил я, но тут же подумал, что, если они и есть, это не наши. Наши— впереди, их еще не видно. Это будет буква «Т» из пяти костров и еще два костра в стороне, в пятидесяти метрах.　

— Червоное озеро! — кричит Рогулин.　

И я вижу светлое пятно на темном фоне леса и крохотные яркие искорки в лесу, — наверное, партизанские костры. Здесь Булево болото, база Черного, и мне кажется, что самолет летит над самыми крышами землянок. Немного в стороне взвиваются три ракеты. Это тот самый аэродром, который строил Батя осенью 1942 года. Вероятно, кто-нибудь из аэродромной команды, услышав гул самолета, подумал: уж не к нам ли летят? Не прозевали ли радисты радиограмму? Если бы заранее это было обусловлено, я бы мог сейчас сбросить почту для Черного.　

Вдали, на горизонте, новые огни. Населенный пункт, и притом крупный. Рогулин ведет самолет туда.　

— Это Лунинец! — кричу я ему. — Бери к югу, левее.　

Самолет переменил курс, а вокруг Лунинца уже закачались столбы прожекторов и наугад ударили зенитки. Но мы шли так низко, почти над самыми деревьями, что были недоступны ни прожекторам, ни зенитным снарядам.　

А вот и те огни, которые мы ищем.　

Самолет набирает высоту.　

— Радируй Белову — пускай вылетает, — кричу я. Рогулин оборачивается.　

— С вас магарыч полагается за то, что привез.　

— После войны! — отвечаю я и, открыв дверку, проваливаюсь в черную пустоту.　

Захлебнулся ветром. Ошеломляющее чувство падения — вниз головой, кувырком, как попало. Потом развернувшийся парашют подхватил и понес, плавно покачивая, над темной землей.　

Приземлился — хорошо это или плохо? — в мягкое торфяное болото, по колено увяз в грязи. Купол парашюта потащил было меня по этой грязи — я едва удержался на ногах.　

В темноте бежали нам на помощь люди. Я услышал голос Гончарука и позвал его:　

— Эй, земляк, помоги-ка вылезть, а то совсем засосет меня ваша болотина.　

Через минуту я был