История Майты - Марио Варгас Льоса
– Самое срочное – это проблема с «Вос обрера», – сказал генеральный секретарь. – Неотложное дело.
– То ли левацкая инфантильность, то ли очарование духа противоречия – не знаю, как назвать, – говорит Мойзес. – Болезнь ультралевых. Быть революционером больше, чем… быть левее левого… радикальней радикального… Так поступал Майта всю свою жизнь. Когда мы с ним – два молокососа, два желторотых юнца – состояли в «Хувентуд априста», молодежном крыле партии, Мануэль Сеоане побеседовал с нами раза два о теории исторического пространства-времени Айя де ла Торре и о том, как она, теория эта, диалектически превосходит и опровергает марксизм. Майта, само собой, решил, что мы должны изучить марксизм, чтобы знать, что же именно мы опровергаем и превосходим. Создал кружок, а через несколько месяцев руководство в порядке партийной дисциплины призвало нас к порядку. И мы, сами не зная, как это вышло, стали сотрудничать с редисками. В итоге – паноптикум. Наше крещение.
Он смеется, и я тоже. Только смеемся мы над разным. Мойзес – над играми преждевременно политизированных мальчишек, какими были они с Майтой в ту пору, и смехом этим старается убедить меня, что все это не имело ни малейшего значения, что это нечто вроде кори, которой должен переболеть каждый юнец. А я – над фотографиями, которые только что заметил в его кабинете. Обе – в серебряных рамках – висят напротив друг друга и уравновешивают друг друга: на одной Мойзес пожимает руку сенатору Роберту Кеннеди, когда тот во время своего визита в Перу провозгласил «Союз ради прогресса», на другой Мойзес стоит рядом с Мао Цзэдуном, который принимает в Пекине делегацию латиноамериканцев. Оба снимка запечатлели его нейтральную улыбку.
– Пусть ответственный товарищ доложит, – добавил Хасинто.
Ответственным за «Вос обрера» был он, Майта. Потряс головой, чтобы избавиться от образа лейтенанта Вальехоса, преследовавшего его сегодня вместе с тяжестью в голове и невыносимой ломотой во всем теле с той минуты, как он проснулся, проспав всего три часа. И поднялся. Достал записочку, где набросал тезисы выступления.
– Значит так, товарищи. Вопрос с «Вос обрера» – очень спешный и должен быть решен без промедления, – проговорил он, подавляя зевоту. – На самом деле тут не один вопрос, а два, и решать их надо по отдельности. Первый – это название. Второй – как всегда, экономический.
Все знали, о чем идет речь, но Майта изложил суть дела, не поскупившись на подробности. Ему по собственному опыту было известно, что изобилие в изложении темы экономит время при обсуждении ее. Итак, первый вопрос: следует ли по-прежнему именовать центральный орган партии «Вос обрера» с добавлением буквы Т? Потому что раскольники уже назвали свою газету «Вос обрера», чтобы внушить рабочему классу, что именно они представляют преемственность Перуанской рабочей революционной партии, а раскольники – как раз те, кто добавляет в скобочках букву Т – троцкистская. Грязная махинация. Однако надо смотреть на вещи трезво и здраво. То, что имеются две перуанские рабочие революционные партии, уже внесло смуту и разброд в ряды пролетариата. А наличие двух одноименных газет «Вос обрера», пусть в названии одной и будет стоять буква Т, дезориентирует его еще больше. С другой стороны, материал для нового номера набирают в типографии Кочаркаса, так что решение надо принимать немедля. Оставлять ли название «Вос обрера (Т)» или сменить его? Майта помолчал, взял сигарету, давая товарищам Хасинто, Медардо, Анатолио или Хоакину возможность высказаться. Поскольку они хранили молчание, он выпустил дым и продолжал:
– Вторая проблема – в том, что не хватает пятисот солей на оплату этого номера. Управляющий типографией предупредил меня, что с новой недели предоплата повышается настолько же, насколько подорожала бумага. То есть на двадцать процентов.
Типография Кочаркаса брала с них по две тысячи солей за тысячу экземпляров по два двойных листа, а продавалась газета по три соля. В теории распроданный тираж должен был приносить тысячу солей прибыли. На практике киоскеры и мальчишки-газетчики взимали пятьдесят процентов комиссии за проданный экземпляр, из-за чего терялось по пятьдесят сентаво за номер. Чистую прибыль приносило лишь то, что они сами продавали у ворот фабрик, университетов и профсоюзных центров. Однако, за исключением редких случаев, как свидетельствовали пожелтевшие пачки газет, которые, наводя тоску и уныние, громоздились вдоль стен гаража, где размещался Центральный комитет РРП (T), тысячу экземпляров не удавалось распродать никогда, а большая часть реализованных не распродавалась, а раздаривалась. «Вос обрера» приносила одни убытки. Теперь же, после раскола, положение ухудшится.
Майта попробовал ободряюще улыбнуться:
– Это еще не конец света, товарищи. Нос не вешайте! Мы обязательно найдем выход.
– Из компартии его исключили, когда он сидел в тюрьме… Если память мне не изменяет, – вспоминает Мойзес. – Однако, похоже, изменяет. Он столько раз порывал и восстанавливался, что немудрено запутаться.
– А долго он пробыл в компартии? – спрашиваю я. – Вы оба там были?
– Были и не были, зависит от того, как посмотреть. Никогда не записывались по всей форме, и партбилетов ни у кого в ту пору не было. Партия была крошечная и находилась на нелегальном положении. И мы сотрудничали скорее как сочувствующие, а не как активисты. В тюрьме Майта, верный своему духу противоречия, увлекся еретическими идеями. Стали читать Троцкого – сперва он, потом и меня приохотил. В тюрьме он уже читал лекции заключенным о двоевластии, о перманентной революции, об одряхлении сталинизма. И однажды стало известно, что редиски выгнали его, обвинив в ультралевых взглядах, раскольничестве, провокациях, троцкизме и прочая. Вскоре меня выслали в Аргентину. А когда вернулся, Майта уже состоял в РРП. Слушай, а ты есть не хочешь? Пойдем пообедаем, что ли.
Летний полдень ослепителен, и добела раскаленное солнце веселит отвесными лучами дома, людей, деревья, когда на сверкающем винно-красном кадиллаке мы выезжаем на улицы квартала Мирафлорес, где сегодня больше, чем обычно, патрульных полицейских машин и армейских джипов с солдатами в касках. У въезда на улицу Диагональ за мешками с песком стоит пулемет, а возле – морские пехотинцы. Когда мы проезжаем мимо, офицер что-то говорит по рации. В такой день, как сегодня, сам бог велел обедать на веранде с видом на море, говорит Мойзес. В «Коста-Верде» или в «Суисо де ла Эррадура». «Коста-Верде» ближе и лучше защищена от возможных терактов. По пути говорим о РРП в последние годы апристской диктатуры – 1955–1956, – когда политзаключенные стали выходить из тюрем,
