История Майты - Марио Варгас Льоса

жесты, манеры, одежду – здесь отчетливо видно. В отличие от того, что происходило в душе Майты и юного лейтенанта в течение всех этих часов. Проскочила ли между ними в первое мгновение после знакомства искорка симпатии, возникло ли ощущение близости, почувствовали ли оба они интуитивно, что у них – общий знаменатель? Бывает дружба с первого взгляда – и даже чаще, чем любовь. Или же с самого начала отношения между ними строились исключительно на политике и это был союз людей, связанных общим делом? Как бы то ни было, именно там они познакомились, там началось – хоть в суматохе и толчее вечеринки они даже не подозревали об этом – самое важное событие в жизни обоих.

– Будете писать что – меня не упоминайте, – просит донья Хосефа. – Или, по крайней мере, имя измените и адрес. Конечно, много лет прошло, однако в этой стране ни за что ручаться нельзя. До свиданьица вам.

– Надеюсь, до скорого, – сказал Вальехос. – Договорим в другой раз. Спасибо тебе – я, по правде сказать, узнал очень много нового.

– До свидания, сеньора. – Я протягиваю ей руку и благодарю за терпение.

В Барранко возвращаюсь пешком. Когда пересекаю Мирафлорес, вечеринка вдруг улетучивается из памяти, и я вспоминаю только, как Майта лет в четырнадцать или пятнадцать устроил голодовку, чтобы уравнять себя с бедняками. Этот отчетливый образ мальчика-пророка, который в течение трех месяцев довольствовался тарелкой супа в полдень и ломтем хлеба вечером, вытеснил все прочее из разговора с его тетушкой-крестной и возобладал надо всем.

– До скорого, – кивнул Майта. – Да, конечно, продолжим разговор.

II

Штаб-квартира центра «Действие ради развития» расположена в квартале Мирафлорес, на проспекте Пардо, в одном из последних домов из кирпича и дерева, еще сдерживающих натиск небоскребов, – домов, окруженных садами, где царит тень, шелестит листва, суматошно наперебой чирикают воробьи в кронах смоковниц, домов, которые прежде были властелинами улицы, а теперь стали пигмеями. Хороший вкус Мойзеса – «Доктора Мойзеса Барби Лейвы», напоминает мне надпись на стене при входе, – сказывается в том, что особняк, обставленный мебелью 40-х годов, выстроен в подражание колониальному, все еще не утерявшему своей прелести стилю – балконы с жалюзи, севильянские патио, мавританские арки, облицованные плиткой фонтаны. Дом сверкает, а в его комнатах, выходящих в ухоженный, свежеполитый сад, кипит работа. В вестибюле у входа два охранника с карабинами проверяют, нет ли у меня оружия. В ожидании Мойзеса я рассматриваю последние публикации центра, выложенные на подсвеченную витринку. Обложки красиво изданных книг по экономике, статистике, политике, истории украшены виньетками в виде доисторической морской птицы.

Мойзес Барби Лейва – становой хребет центра: благодаря его комбинаторной одаренности, личному обаянию и фантастической работоспособности это культурное учреждение сделалось одним из самых активных в стране. Помимо всесокрушающей воли и пуленепробиваемого оптимизма, Мойзес обладает поразительным даром комбинаторики: наперекор Гегелю он занимается примирением противоположностей и, подобно нашему местному святому Мартину де Порресу, умеет накормить из одной миски собаку, крысу и кошку. Благодаря этому гению эклектики центр получает ссуды, пожертвования, субсидии и гранты как от капиталистов, так и от коммунистов, от правительств и фондов как крайне консервативных, так и самых революционных, его держат за своего Вашингтон и Москва, Бонн и Гавана, Париж и Пекин. И в этом они все просчитались, ибо центр «Действие ради развития» принадлежит Мойзесу Барби Лейве и не будет принадлежать никому другому до тех, по крайней мере, пор, пока он не исчезнет, причем можно не сомневаться, что центр исчезнет вместе с ним, ибо не родился еще тот, кто сумеет занять его место на этой ниве.

Мойзес, который во времена Майты был революционером-подпольщиком, ныне стал интеллектуалом и прогрессистом. Основа его мудрости – в умении сохранить в неприкосновенности образ левого, более того – укрепить его ради процветания центра и своего собственного. Умудряясь оставаться в превосходных отношениях с самыми непримиримыми идеологическими противниками, точно так же ладит он и со всеми правительствами, сколько там ни было их в стране за последние двадцать лет, причем ни одному не предавался полностью. С поразительным чутьем и умением отмерять порции, пропорции и дистанции, он умеет уравновешивать любую чрезмерную уступку одному направлению цветистыми похвалами – другому. Если где-нибудь на коктейльной вечеринке я слышу, как он с преувеличенным жаром поносит транснациональные корпорации, грабящие наши ресурсы, или выступает против культурной экспансии империализма, извращающей нашу родимую культуру третьего мира, я понимаю, что в этом году американцы субсидировали программы центра щедрее, нежели их соперники, а если на концерте или на вернисаже вдруг замечу, что он встревожен советским вторжением в Афганистан или огорчен репрессиями против польской «Солидарности», это означает, что на сей раз он добился какой-то помощи от Востока. Благодаря этим финтам и уловкам он всегда может доказать идеологическую независимость – свою и своего центра. Все перуанские политики, умеющие читать – а таковых немного, – считают его своим интеллектуальным консультантом и уверены, что центр работает прямо на них, что, кстати сказать, не так уж далеко от истины. Мойзесу хватало мудрости внушать всем, что дружба с его центром пойдет им на пользу, и это отчасти тоже было так, поскольку связи с центром позволяли правым чувствовать себя реформаторами, социал-демократами и почти социалистами, левым – придавали респектабельности, делали более умеренными, наводили на них интеллектуальный лоск, военные же чувствовали себя гражданскими, священники – мирянами, буржуа – пролетариями и землянами.

От успехов Мойзеса завистники корчатся в конвульсиях, кроют его последними словами, изощряются в насмешках над его темно-красным кадиллаком, на котором он колесит по улицам. Злоязычнее всех, как и следует ожидать, – поборники прогресса, которые благодаря его центру – и ему лично – сыты и одеты, пишут, публикуются, ездят на конгрессы, получают гранты, проводят семинары и конференции и укрепляют свой статус прогрессистов. Мойзес знает, что́ о нем говорят, и ему на это плевать, а если даже и нет, он это скрывает. Его успехи в жизни и сохранение своего имиджа зиждутся на философии, которая не изменилась ни на йоту: вероятно, у Мойзеса Барби Лейвы есть враги, но сам Мойзес Барби Лейва врагами считает не существ из мяса и костей, а только абстрактных чудовищ – империализм, латифундизм, милитаризм, олигархии, ЦРУ и так далее, – которые служат ему для достижения его целей так же, как и его друзья (все остальное наличествующее человечество). Неисправимый якобинец, каким Майта остается уже тридцать лет, сказал бы о нем, без сомнения, что это типичный случай «сенсуализации» интеллигента-революционера, и, вероятно, был бы прав. Но