История Майты - Марио Варгас Льоса

– Она не должна была спрашивать тебя, брат, – покаянно, виновато произнес Вальехос, когда они плыли в людском потоке вниз по ступеням стадиона. – Я прошу прощения. И не хочу, чтобы ты мне что-нибудь рассказывал.

– Что же я могу рассказать такого, чего ты не знаешь? – сказал Майта. – Я рад, что мы сходили на матч, хоть игра не удалась. Мы же сто лет не…

– Я должен тебе кое-что сказать, – упрямо сказал Вальехос и взял его за руку. – Я отлично понимаю, что ты не доверяешь мне.

– Да ты спятил! – сказал Майта. – С чего бы это мне тебе не доверять?

– Потому что я – военный и потому что ты недостаточно меня знаешь, – ответил Вальехос. – Понимаю, что ты кое-что от меня скрываешь. Я ничего не желаю знать о твоей политической жизни, Майта. Я с головы до пят открыт своим друзьям. А тебя считаю лучшим своим другом. И если сыграю с тобой нечестно, ты вправе будешь отомстить за этот самый сюрприз, который я тебе преподнес…

– Революция и католицизм несочетаемы, – мягко припечатал Майта. – Лучше не обманывать себя, матушка.

– Вы – человек невежественный и безнадежно отсталый, – с издевкой произнесла Хуанита. – Поразите меня еще свежей мыслью о том, что религия – опиум для народа. Была, во всяком случае, могла быть когда-то. Но это кончилось. Все изменилось. Революцию будем делать и мы тоже. И ничего смешного.

Значит, тогда в Перу уже началась эпоха прогрессивных священников и монахинь? Хуанита уверяет меня в этом, но я продолжаю сомневаться. В любом случае если это явление и возникло, то находилось еще в таком зачаточном и невнятном состоянии, что Майта не мог знать его. А если бы знал – обрадовался бы? Был бы он, в отрочестве посадивший себя на голодный паек, чтобы уподобиться обездоленным беднякам, счастлив узнать, что монсеньор Бамбарен, епископ этих трущоб, свой знаменитый перстень – знак своего сана – носил, как уверяла молва, на одной руке, а серп и молот – на другой? Или что падре Густаво Гутьеррес измыслил «теологию освобождения», объяснив, что долг всех добрых католиков – совершить социалистическую революцию? Или что монсеньор Мендес Арсео посоветовал мексиканским верующим отправляться на Кубу, как прежде отправлялись в Лурд? Да, несомненно. И, быть может, он, подобно многим нынешним революционерам, остался бы католиком. А производил ли он впечатление догматика, человека с твердокаменными убеждениями?

Хуанита на миг задумывается:

– Да, – кивает она. – Он казался догматиком. По крайней мере, в отношении религии он не допускал никаких отклонений или колебаний. Мы лишь однажды разговаривали с ним, и, быть может, я не до конца, не вполне поняла, что за человек он был. Потом я много думала о нем. Он оказал сильнейшее влияние на моего брата. Изменил его жизнь. Приохотил его к чтению, чего никогда не было раньше. К чтению коммунистических книг, разумеется. Я пыталась предостеречь его, спрашивала: «Ты понимаешь ли, что тебе промывают мозги?»

– Да, сестра, понимаю, но благодаря ему я столько узнал, столькому научился.

– Мой брат был идеалист, бунтарь, наделенный врожденным чувством справедливости, – добавляет Хуанита. – И в Майте он обрел наставника, который вертел им как хотел.

– По твоим словам, выходит так, что ответственность за все несет Майта? – спрашиваю я. – Ты думаешь, это он все спланировал и это он втравил Вальехоса в историю с Хаухой?

– Нет, потому что не знаю, как им пользоваться… – засомневался Майта. – Признаюсь тебе. Я ни разу в жизни даже из ракетницы не стрелял. Ну, а насчет того, что было раньше, и насчет дружбы должен кое о чем тебя предупредить.

– Не надо меня ни о чем предупреждать, я ведь уже извинился за свою бестактность, – сказал Вальехос. – Я предпочитаю одну из твоих речей. Будем продолжать тактику двоевластия, будем потихоньку выпиливать пол под ногами у буржуазии и империализма.

– Для революционера даже дружба не может быть важнее и выше революции, храни этот завет где-нибудь поближе к сердцу и никогда не забывай, – сказал Майта. – Прежде всего революция. Потом – все прочее. Это – то, что я пытался втолковать однажды твоей сестре. Мыслит она правильно, прошла она куда дальше, чем позволительно католику. Но этого мало. Если веришь в Царствие Небесное и в ад, то все земное всегда будет для тебя второстепенным. И революции так не сделаешь. Я доверяю тебе и, кроме того, считаю тебя близким другом. Если я что и скрываю от тебя, если…

– Ну, хватит-хватит, я же извинился, так что ни слова больше, – прервал его Вальехос. – Ты в самом деле никогда не стрелял? Завтра утром отправимся в Лурин и сюрприз прихватим. Я дам тебе урок. Стрелять из автомата легче, нежели уразуметь, что такое двоевластие.

– Конечно, это должно было произойти, – говорит Хуанита. Но как-то не очень уверенно. – Майта был опытный, матерый политик, профессиональный революционер. И в силу возраста и культуры полностью подчинил себе моего брата – порывистого мальчишку.

– Не знаю, не знаю, не поручусь, что было именно так, – говорю я. – Порой мне кажется, что все было наоборот.

– Чушь какая-то, – парирует Мария. – Да разве зеленый юнец мог бы вовлечь в эту безумную авантюру закаленного бойца?

Мог, матушка, мог. Майта был революционер из тени. Вся его жизнь проходила в подполье, где он вел фракционную борьбу в составе бесчисленных маленьких группок. И вот, в том возрасте, когда другие уже отходят от активной борьбы, внезапно появился тот, кто впервые распахнул перед ним двери, ведущие к действию. Что могло пленить такого человека, как он, сильнее, чем в один прекрасный день заполучить в руки автомат?

– Роман какой-то, – говорит Хуанита, улыбкой словно прося не обижаться на эти слова. – Во всяком случае, это мало похоже на реальную историю.

– Да, это в самом деле будет не реальная история, а роман, – соглашаюсь я. – Бледная тень, отдаленное и, если угодно, ложное подобие.

– Но зачем же в этом случае столько трудов? – насмешливо продолжает она. – Зачем пытаться проверить истинность прошлых событий, зачем выспрашивать меня о них? Не лучше ли с самого начала писать ложь?

– Затем, что я реалист и в своих романах всегда стараюсь лгать со знанием дела, – говорю я. – Таков мой метод работы. Думаю, только так и можно сочинять истории, начиная с той, которую пишут заглавными буквами.

– Я спрашиваю себя, доведется ли мне когда-нибудь узнать такую, – перебивает меня Мария. – Или и в ней выдумок столько же, сколько в романах, а может еще больше. Ну, вот, например, то, о чем мы говорили