Школа плоти - Юкио Мисима
Но по его лицу было видно, что он так и не понял, с чего вдруг Таэко сказала то, что сказала. В этом недоуменном выражении читалось: «Я ее осчастливил, а она ни с того ни с сего влепила мне пощечину».
«Какой актер!» – глядя на Сэнкити, подумала Таэко. Почувствовав, что победила, она пришла в восторг и радостно сказала:
– Ну что ж, тогда пожмем друг другу руки!
Она ухватилась за протянутую руку Сэнкити, потянула на себя, так что ему пришлось подняться с кресла, и увела в самый темный угол комнаты, где потребовала поцелуя. Сэнкити поцеловал ее, и, жадно откликнувшись на его поцелуй, Таэко почувствовала, насколько он все еще сбит с толку. Наконец они оторвались друг от друга и приняли утреннюю ванну, чтобы освежиться, а затем прогулялись по саду.
За рёканом росло большое, старое апельсиновое дерево, усыпанное плодами. Сэнкити ловко подпрыгнул, пригнул ветку и сорвал два апельсина. Один он отдал Таэко, от другого откусил сам. Но плод оказался ужасно кислым, и Сэнкити так смешно скривился, что Таэко, снимавшая кожуру с апельсина, рассмеялась. Капля сока брызнула из-под кожуры ей в глаз, и она смеялась и плакала, плакала и смеялась.
38
Чтобы не попасть в пробку на дорогах, забитых машинами людей, возвращающихся в Токио после выходных, Таэко и Сэнкити выехали из Атами в восемь вечера. Когда они подъезжали к платному участку дороги, Таэко подумала, что их маленькое путешествие полностью удалось, и довольно посмотрела в окно на окутанное вечерними тенями море.
Когда они проехали мимо дома для отдыха, где останавливались накануне, Сэнкити вдруг сказал, словно вспомнил что-то важное:
– Ах да, чуть не забыл сказать тебе то, что обещал!
– О чем ты? – спросила Таэко, чувствуя, как резко учащается пульс и кровь отливает от лица.
Но теперь она знала, что этот страх был иррациональным, не более чем плодом ее воображения.
– Да ничего особенного. Помнишь пачку сигарет, которую ты вчера подобрала по пути с пляжа, здесь неподалеку? Ты не ошиблась, это была моя пачка, но я ее выбросил. Знаешь почему?
– Понятия не имею.
– Я просто подумал, вдруг ты за пару секунд подменила сигареты на отравленные или, например, с кокаином. Когда-то давно меня пыталась убить женщина, с которой я поехал в такое же короткое путешествие. Она слышала о двойном самоубийстве влюбленных и хотела, чтобы мы умерли вместе. Я тогда чудом спасся и совершенно не хочу пройти через такое снова. В начале нашей поездки у меня несколько раз возникало нехорошее предчувствие, понимаешь? А когда вчера вечером в кафе ты начала язвить, я, если честно, успокоился. Пока женщина злится и язвит, она ничего такого не сделает. А та всю дорогу была невероятно нежной, послушной, ни разу не поддалась на мои провокации, как я ни старался. Ни одного замечания, ни одного упрека.
– Вот оно что… Значит, ты это имел в виду, когда говорил «завтра скажу»? Эту историю? – Таэко вдруг расхохоталась как сумасшедшая. – Ну надо же! Какая же я дура! Как я ошибалась!
– Ошибалась? – переспросил Сэнкити.
– Нет-нет, не обращай внимания. Что ты там говорил?.. Ну и трус же ты! Боялся, что я тебя убью? Какая жалость, сказал бы сразу – я бы с удовольствием тебя прикончила, дорогой, раз уж у тебя были такие предчувствия.
Сэнкити совсем растерялся от необъяснимой реакции Таэко, не в силах понять охватившее ее безудержное веселье. Наконец он спросил:
– В чем дело? Насчет чего ты ошибалась?
– Знаешь что? – сказала она, вновь заливаясь смехом. – Я завтра тебе скажу!
39
Очередное собрание «Клуба списанных красавиц» проходило двадцать шестого июня. Сезон дождей в этот день взял передышку, но жара стояла изнуряющая, и термометр показывал больше тридцати пяти градусов.
Три подруги – Таэко, Судзуко и Нобуко – ужинали в новом ресторане, который, конечно же, находился в районе Роппонги. Судзуко расхваливала фирменное блюдо здешнего шефа: крупные куски угря, жаренные во фритюре. Собственно, ради этого они сюда и пришли.
В следующем месяце Нобуко уезжала в свой маленький горный домик, где привыкла проводить лето – в основном за чтением. Значит, снова собраться втроем они смогут только осенью. Нобуко говорила, что хотя бы летом хочет воздержаться от походов на предварительные кинопросмотры и модные показы, но для ее подруг, связанных по рукам и ногам работой, такие каникулы были непозволительной роскошью.
Таэко подумывала на следующий год снять дом в Каруидзаве, взять с собой двух-трех любимых швей и работать там все лето, спасаясь от жары. Она даже предполагала прихватить осенние ткани и прямо на месте собирать заказы на осенний сезон среди отдыхающих там клиентов. Ей настолько нравилась эта идея, что она не отказалась бы воплотить ее уже в этом году. Но ей было выгоднее провести это лето в Токио, работая в ателье, чтобы еще крепче привязать своих клиенток – многие из них в любом случае проводили лето, путешествуя туда-сюда между Токио и Каруидзавой. Кроме того, Таэко раздражали новоиспеченные хозяйки баров с Гиндзы, эти «мадам», которые гордились тем, что проводят лето в Каруидзаве. Ведь первыми эту местность как курорт открыли ее родители и люди их круга.
Каждый раз, когда верная троица собиралась вместе, предстоял веселый вечер, но в этот раз Таэко была особенно взбудоражена. Она много пила и смеялась громче обычного.
Нобуко, которой заказали статью о модном мужском нижнем белье, преувеличенно жаловалась, что ей приходится лично проверять каждую модель, а это отнимает массу сил.
– Ох, а я никогда не интересовалась мужским бельем, – откровенно заявила Судзуко.
На ее взгляд, было всего две разновидности мужчин: мужчина в костюме с галстуком и мужчина в чем мать родила.
Таэко знала, что главное правило их встреч – рассказывать друг другу все, без лжи и секретов. Опыт развода, а затем и профессиональный опыт научили их тому, что без такого уголка откровенности и правды им просто не выжить. Обычная семейная жизнь никогда не научила бы их подобной мудрости.
Во время этих откровенных разговоров все они невольно вспоминали об одном: о бывшем муже, супружеской спальне и о том, что там происходило, каждый раз заново осознавая, что сутью их «священного» брака было мрачное, удушающее исполнение супружеских обязанностей. На этом фоне их нынешние легкие беседы казались абстрактными, в чем-то даже нелепыми, и в этой легкомысленной простоте чувствовалась обретенная свобода. Но в то же время они ощущали, что настойчивое подтверждение собственной свободы несет
