Бывшая жена - Урсула Пэрротт

Я вернулась в его квартиру. Подкинула поленья в огонь. Он вошел.

– Пет! Какая ты красивая, – сказал он. – Решила, где хочешь поужинать?

– У «Данте», думаю.

– Отличная мысль… И мы будем есть крабовое мясо под соусом равигот, филе-миньон с кьянти и блинчики сюзетт…

* * *

Наши последние вечер, ночь и утро. Мы провели их так же весело, как сотню других, и притворялись друг перед другом, что эти вечер, ночь и утро ничем от прежних не отличаются.

Мы притворялись настолько успешно, что по дороге к поезду мне чудилось, словно я провожаю его в очередную командировку.

Он, по обыкновению, провел меня на Центральном вокзале через ворота, мимо контролера к поезду, чтобы мы смогли еще немного поговорить, хотя провожающим следовало оставаться перед контрольным пунктом. Я, по обыкновению, смотрела, как носильщик раскладывает в купе его багаж. Мы, по обыкновению, вышли на платформу, и Ноэль предложил мне сигарету.

Но я на сей раз обнаружила, что не могу удержать ее – так дрожала моя рука. Мне пришлось ее выкинуть, а Ноэль выкинул свою.

Я спросила:

– Сколько у нас еще времени?

Он ответил:

– Минуты две-три.

Я сказала:

– Не собираюсь быть банальной, но знай: буду любить тебя всегда-всегда, что бы это ни значило.

– Что бы это ни значило, но я тоже, Пет.

Он снял шляпу. Молодой человек с волосами цвета отполированной до блеска бронзы и красивым подбородком, на котором едва намечалась ямочка. В сером твидовом пальто и сером шарфе, подаренном мной. Я хотела точно до деталей запомнить, как он выглядит… Хотела найти какие-нибудь особые слова на прощание.

Глупая, совершенно не к месту, цитата из Вергилия всплыла в моей памяти: «Forsan et haec olim meminisse iuvabit» («Может быть, и это когда-нибудь будет приятно вспомнить»).

Он взял меня за руку до того крепко, что старое кольцо с изумрудом – я надела его, так как Ноэль им восхищался – врезалось мне в палец. Почувствовав боль, попыталась вспомнить, откуда оно у меня.

Он сказал:

– Пора мне садиться, Патрисия. Сможешь улыбнуться трансатлантическому экспрессу?

Я улыбнулась. Он улыбнулся мне. Кто-то крикнул:

– Заходим!

Он отпустил мою руку и скрылся в поезде.

Я побежала рядом с поездом, пытаясь разглядеть Ноэля внутри. Вот он наконец. Улыбается. Лицо маячит за окном, ладонь крепко прижата к стеклу. Я положила ладонь на его руку с другой стороны стекла.

Он выглядел несчастным, но продолжал улыбаться. Что-то сказал мне, но я не расслышала. Поезд шумел, набирая скорость. Окно вырвалось у меня из-под руки и исчезло. И лицо Ноэля вместе с ним.

Другие лица за другими окнами поезда замелькали передо мной, сливаясь в единую линию. Поезд, шумно набирая скорость, скрылся вдали. На месте, где он стоял, остались пустые рельсы.

Стало очень тихо.

Я двинулась вдоль платформы, и вверх по ступеням, и сквозь вокзал, а потом вышла на улицу. Толпы людей вокруг спешили по каким-то важным делам. Мне бы тоже хотелось спешить по важному делу.

Но весь этот день принадлежал только мне. Я могла бы зайти к Хелене и голубоглазому дитя, которое только что вошло во вкус премьер на Бродвее. (Последний раз, когда мы с ней виделись, она с очень довольным видом торопилась переодеться к «очень важной», по ее словам, премьере.)

Мне не хотелось, однако, встречаться ни с ней, ни с Хеленой. Мне нужно было придумать важное место, куда я должна пойти. Бегущие вокруг люди вдруг вызвали у меня смех. Газетный киоск, попавшийся на пути, напомнил, что я читала каждую публикацию Ноэля с первого дня нашего знакомства.

Вот оно, то самое важное место. Очень собой довольная, я отправилась в «Таймс» и купила себе подписку на целых пять лет.

XVII

Тянуть с завтраком до одиннадцати стало отныне бессмысленно. Я отказалась от прежнего места с двенадцати до семи и нашла себе новую работу – с восьми до пяти и с гораздо более высоким окладом.

А перед тем, как на нее выйти, отправилась отдохнуть две недели на Бермудах. Билл прислал мне оттуда письмо, пока я раздумывала, куда мне хотелось бы отправиться.

Письмо гласило:

Моя дорогая Патрисия!

За коктейлями «бренди-флип» по утрам и за шампанским вечерами я мечтаю, чтобы ты оказалась здесь. Климат, прекрасные пейзажи и отсутствие автомобилей заставляют меня поверить в то, что последних двадцати лет попросту не было. Только женские наряды свидетельствуют об обратном.

Смогла бы взять отпуск? Если приедешь, отвезу тебя на дурацкий ипподром, который напоминает мне сельские ярмарки в Мериленде времен моей молодости. Все ваше поколение следовало бы отправить на десять лет в тропики. Вид роз, цветущих под пальмами, исцелил бы вас за этот срок от вечной суеты, и домой бы вы возвратились обретшими женственность.

Боюсь, ты все-таки не оставишь свою глупую работу, но, если решишься, я буду катать тебя в экипаже, и ты сможешь притвориться одной из твоих тетушек, демонстрирующей легкую тревогу при каждом лихом вираже коляски, влекомой резво бегущими лошадьми.

Понаблюдать две недели Билла в неге счастливой старости мне показалось заманчивым. Я отправила ему телеграмму, что приезжаю, и уплыла, выбрав, однако, себе отель за милю от места, где проживал он. Иначе наблюдение за счастливой старостью сделалось бы чересчур монотонным.

По утрам перед завтраком я плавала. Затем одевалась, завтракала, лениво нежилась на террасе отеля, глядя на пальмы и ни о чем не думая, до тех пор, пока на гребне холма не возникала широкая крепкая фигура Билла.

– Ну-ну. Давай-ка немного поползаем перед обедом по барам. Подбодрим тебя. По твоему виду заметно: тебе необходим заряд бодрости… Бог знает почему… Ты ведь молода.

Неизменное его утреннее приветствие – всегда что-то в этом роде.

По дороге до пристани, где мы нанимали катер, чтобы отправиться в Гамильтон, Билл говорил, до чего мне идет белое, синее, желтое или любое другое, что на мне было тем утром надето.

В бермудских барах Билл пил «бренди-флип», и его широкое доброе красное лицо сияло, когда он объяснял мне, что главное, в чем я нуждаюсь, – это муж. И голос его звучал очень громко, когда он принимался перечислять знакомых своих ровесников, которые для этой цели могли подойти.

– Хотя нет, – следовало в результате. – Все мы слишком для тебя старые, Пет. А из тех, кто помоложе, я никого не знаю. Жаль. Вот если бы у меня были сыновья… – И