Бывшая жена - Урсула Пэрротт
Полные маски для вечера. Одна полная маска для ношения со спортивной одеждой. Несколько масок, закрывающих половину лица.
– А как я буду в них есть? – спросила Беатрис.
Хелена ответила, что конструкция половинных масок предназначена и для этого.
– Тут есть небольшой вырез около рта. Проще, чем объяснять, съешьте вот печенье и убедитесь, как все легко.
Если женщина, у которой осталась всего половина лица, может сиять, то именно это произошло с Беатрис после примерки масок. Даже ее руки (очень красивой формы, изящные руки) выдавали волнение.
– Они чудесны, – сказала она. – Такие легкие, удобные и такие красивые. Сколько я вам должна за них?
Хелена ответила:
– Нисколько. Патрисия – моя близкая подруга.
Что-то в линии подбородка и рта полных масок мне показалось смутно знакомым, вселяя беспокойство.
Люсия зашла посмотреть на маски, восхитилась, и Беатрис ей продемонстрировала каждую на себе, а затем показала всю новую одежду. (По ее настоянию мы захватили сегодняшние покупки с собой в такси.)
Люсия и я удалились в ванную комнату выпить скотча. Люсия спросила:
– Ты нормально себя чувствуешь?
– Да. Она уезжает в середине следующей недели, а Ноэль в конце. Маски эти невероятны, правда? Они не просто красивые. В них столько индивидуальности и очарования.
Люсия ответила:
– Ты Хелене всегда очень нравилась.
– Ты это к чему?
– Неужели и в самом деле не видишь, Пет? Нижняя часть полных масок ничего тебе не напомнила?
– Вроде бы, но очень смутно.
Люсия улыбнулась своей всепонимающей улыбкой:
– Ты когда-нибудь замечала, Пет, какое у тебя лицо, если ты спокойна и жизнь тебя радует? А у Хелены сардонический юмор… Вот она и скопировала на масках твою безмятежную улыбку, чтобы она путешествовала вместе с Ноэлем по всей Азии.
* * *
По дороге на вокзал мы с Беатрис коротко поговорили.
– Может, я вам и не нравлюсь, но надеюсь, что это не так, – сказала она. – Как бы то ни было, я очень многим вам обязана… Думаю, если мой ребенок окажется девочкой, то, наверное, назову ее в вашу честь.
Я, закурив, ответила:
– Господь ироничен.
Смысл моего замечания до нее не дошел, и она сказала:
– В любом случае знайте: я постараюсь быть Ноэлю хорошей женой. Предвижу, что на Востоке ему часто придется оставлять меня подолгу одну.
(Пред моим мысленным взором тут же возникли картинки мест, где нам хотелось с Ноэлем побывать… Слух мой словно бы уловил звуки, а ноздри почуяли запахи базаров. Ничего этого мне в действительности не увидеть, не ощутить, не услышать. Я глубоко вздохнула.)
Беатрис тем временем продолжала:
– Но я никогда не выкажу недовольства. Теперь, когда он станет моим мужем по-настоящему, я намерена дать ему столько свободы, сколько возможно. У меня-то ведь будет ребенок.
– Очень разумно с вашей стороны, Беатрис, – сказала я. – И не придавайте значения, случись у него роман с гейшей. Он все равно вернется домой, чтобы повидать ребенка и надеть чистую рубашку. Это и есть брак.
– Я буду себя хорошо вести, Патрисия, – повторила она.
Уже заходя на платформу, она обернулась:
– Скажите, что не испытываете ко мне ненависти.
– Нет, не испытываю, надеюсь, у вас все получится.
«Твой поезд тебя унесет через две минуты, и больше мы никогда не увидимся. Вот за что я благодарна судьбе».
– Беатрис, говорят, на Востоке потрясающие британские хирурги. И пластическая хирургия после войны сильно продвинулась вперед… Возможно, там что-нибудь смогут для вас сделать.
Улыбнувшись полулицом, она нашла хорошие слова на прощание. (Вспомнилось, как почти ныне забытый Питер тоже просил меня найти их.)
Беатрис сказала:
– Ну а пока удовольствуюсь масками. Вы ведь их тоже носите.
И она грациозно побежала к своему поезду.
Я поспешила домой на ужин с Ноэлем.
Вечность нашего «вместе» теперь ограничивалась десятью днями. Не назову эти дни несчастливыми. Все наши поступки и разговоры были такими, как если бы нам довелось пройти вместе годы счастливой жизни и впереди нас ждали точно такие же годы.
Только раз я коснулась того, как мало нам с ним остается. Я сказала:
– Мне теперь больше понятны чувства французских аристократов, которые умирали на гильотине. Мне кажется, к смерти они относились спокойно. Она их освобождала от всех тревог, будущего. Кеннет такое испытывал, помнишь?
Он ответил:
– Да. Единственный вопрос в том, прибавляет ли человек годы к жизни или жизнь к годам… Или твои слова, Пет, касаются чего-то другого?
– Возможно, они касаются Бывшей Жены… Цвету твоих волос, Ноэль, суждено сиять у меня в душе.
Но он был захвачен мыслями об азиатских городах, где будет проходить его жизнь, и я позволила ему перевести разговор на вдохновенные планы освоения за пять лет премудростей китайского языка.
– У меня пятилетний контракт, Пет, с возможностью продлить его на такой же срок. Так что вернусь я уже, наверное, в сорок пять.
(К тому времени мне будет тридцать семь. Господи, молю, кроме всего прочего, сделай так, чтобы я не встретилась с Ноэлем, когда мне будет тридцать семь!)
Ноэль пока продолжал работать в «Таймс». Последним его заданием оказалась командировка в Лейкхёрст для какого-то авиационного репортажа. Я написала ему туда, как писала всегда, если он находился вне города. (Мы договорились, что в Иокогаму не буду ему писать и ограничусь его репортажами оттуда. Для меня ведь никакого его возвращения не будет, во всяком случае оно уже меня не коснется.)
Не думай, пожалуйста, будто меня это мало трогает только потому, что я так спокойно держусь. Мне пришлось долго заламывать руки, по-настоящему.
Сочетания мы-с-тобой, похоже, больше не будет. Банальные обременительно-глупые собственнические отношения, в которые заплывают люди, всегда очень плохо кончаются. Но к нам-то это касательства не имеет. Мы еще вполне можем оказаться перед камином, когда тебе будет восемьдесят семь, а мне семьдесят девять, обсуждая букеты вин и массу интересных событий. Почему бы нет.
Я сама в это верила в течение пяти минут.
Это было мое последнее письмо Ноэлю. Я убрала его обратно в жестяную коробку вместе с остальными. Туда же сложила оставшиеся неперечитанными его письма ко мне.
Поднялась наверх, чтобы переодеться.
Подумала, уже не впервые, что тщеславие поистине благословенно для женщины и должно бы, по справедливости, быть причислено к основным добродетелям. Память о том, какой увидел Ноэль меня последний раз в ярко-красном платье из Парижа, новой, точно совпадающей с ним по тону шляпе
