История Майты - Марио Варгас Льоса
– Приехал он рано-рано в Санта-Исабель, куда и должен был. – Дон Эсекьель смеется так, что мне кажется – он источает яд из глаз, изо рта и из ушей. – А когда началась эта заварушка у тюрьмы, уехал. Только не в Керо, куда, как все полагали, должен был, а в Лиму. И повез туда с собой не коммунистов, не похищенное оружие. А что же, как по-вашему? Бобы! Да-да, то, что слышите, бобы, мать их так! Грузовик революции в тот миг, когда ей бы начаться, отправился в Лиму с партией бобов. Что же вы не спросите, кому она принадлежала?
– Зачем спрашивать, если вы сами сейчас скажете, что Чато Убильюсу, – говорю я.
Следует новый раскат сатанинского смеха.
– И вы не спросите, кто им вертел? – Воздев грязные руки, он молотит ими в воздухе, показывая на площадь. – Я видел его, я узнал этого предателя. Он сидел за рулем! Я видел тюки с бобами! Что за хрень там творилась? Что еще должно было случиться? Эта подлая тварь подставила Вальехоса, чужестранца и меня!
– Еще один вопрос, дон Эсекьель, и я вас оставлю в покое. А отчего вы тоже не смылись в то утро? Почему спокойненько сидели в своей парикмахерской? Почему, по крайней мере, не спрятались?
На лице, подобном фруктовому натюрморту, с запозданием проступает лютая ярость. Вижу, как разбухает нос, багровеет складчатая шея. Но, отвечая мне, он еще считает нужным солгать:
– За каким хреном мне прятаться, если я ни в чем не замешан? Зачем?
– Дон Эсекьель, дон Эсекьель, – урезониваю я его. – Минуло двадцать пять лет, Перу гибнет, люди думают только, как спастись от войны, которая уже перестала быть междоусобной, мы с вами можем погибнуть при новом взрыве или перестрелке и кому какое дело до того, что происходило в тот день? Расскажите мне всю правду, помогите завершить мою историю, пока вас и меня не поглотил этот убийственный хаос, в который обратилась наша страна. Вы должны были блокировать телефонную связь и заказать несколько такси – якобы для пикника в Молиносе. Вы помните, в котором часу должны были появиться в телефонной компании? Через пять минут после открытия. Такси должны ждать на углу Альфонсо Угарте и Ла-Мар, где их захватит группа Майты. Но вы не заказали такси и не приехали к телефонной компании, а мальчишке, который прибежал, спрашивая, что случилось, ответили: «Ничего не случилось, все накрылось, дуй в колледж и забудь, что знаешь меня». Этот хосефин – Телесфоро Салинас, который ныне руководит, дон Эсекьель, физическим воспитанием в провинции.
– Брехня это все! Клевета Убильюса! – багровея, рычит он. – Я ничего не знал, и потому незачем мне было прятаться или спасаться. Вот что – убирайтесь отсюда, пропадите, прочь с глаз моих! Клеветник! Разносчик сплетен.
В то пятно темноты, где стоял Майта с автоматом в руках, не доходило ни звука. И ничего не было видно, кроме двух полосок света, проникавшего через щель в двери. Но ему нетрудно было угадать, что в этот самый миг Вальехос вошел в караулку и разбудил четырнадцать стражников трубным гласом команды: «Подъем! Выходи строиться! Оружие к осмотру!» Потому что начальник арсенала только что якобы предупредил его, что рано утром придет проверять состояние оружия. «Так что не ленитесь, трите-чистите, чтоб блестело и снаружи и внутри, и не дай бог, если обнаружится раковина в стволе, а вы пропустите ее». Потому что он, младший лейтенант Вальехос, не желает больше получать выволочки от начальства. Винтовки и боезапас каждого республиканского гвардейца – по девяносто патронов на брата – будут снесены в следственный изолятор. «Становись!» Они выстроятся во дворе. И тогда придет его черед. Тогда двинутся машины, тогда заработают механизмы, тогда начнется действие. Приехали люди из Рикрана? Он смотрел в щелку, ожидая, когда во дворе появятся силуэты гвардейцев, несущих свое оружие и патроны в комнатку, как пойдут они один за другим и будет среди них Антолин Торрес.
Это отставной республиканский гвардеец, который живет на улице Манко Капака, как раз на полпути от тюрьмы до магазина дона Эсекьеля. Пока бывший парикмахер не заехал мне по физиономии или пока его самого не хватил удар, я счел за благо удалиться. И, присев на скамейку на величественной площади Хаухи, изуродованной сейчас проволочными заграждениями у муниципалитета и префектуры, я думаю об этом самом Антолине Торресе. Утром мы с ним поговорили. Ему посчастливилось: американцы наняли его проводником и переводчиком, благо он говорит по-испански так же свободно, как на кечуа. Раньше у него была маленькая ферма, но война ее уничтожила, и он положительно подыхал с голоду, пока не пришли гринго. Его работа заключается в сопровождении патрулей, которые прочесывают окрестности. Он знает, что это может стоить ему головы: многие земляки знать его теперь не хотят, а на фасаде дома появляются надписи «Предатель» и «Приговорен к смерти революционным судом». По его словам и по брани, изрыгаемой доном Эсекьелем, отношения между гринго и местными жителями отвратительные, чтобы не сказать больше. И даже те, кто враждебно настроен к мятежникам, пышут злобой к чужестранцам, которые лопочут на непонятном языке, а главное – едят, курят и не терпят никакой нужды, тогда как даже местные богачи ныне бедствуют. Антолин Торрес, человек лет шестидесяти, с бычьей шеей и огромным брюхом, уроженец Кангальо, проживший всю жизнь в Хаухе, говорит по-испански живо и сочно, то и дело вворачивая словечки на кечуа. «Ну, пусть меня коммунисты убьют, – сказал он мне. – Но убьют, по крайней мере, человека, который ел до отвала, пил допьяна и крутил сигареты из светлого табака». Умелый рассказчик, он знает, когда сделать паузу, когда добавить восклицание. Двадцать пять лет назад он в восемь утра заступил на пост у ворот, сменив часового Уаскара Толедо. Но тот был не в караульной будке, а внутри, вместе со всеми остальными: чистил и смазывал маузер, готовясь к приходу начальства. Младший лейтенант Вальехос торопил их, и Торрес вдруг почуял недоброе.
– Но почему, сеньор Торрес? Что необычного в проверке состояния оружия?
– А то, что Вальехос прохаживался с автоматом
