История Майты - Марио Варгас Льоса

Нельзя не признать правоту доктора Кордеро Эспиносы. Иначе как нелепой ситуацию не назовешь. Захватили тюрьму, взяли четырнадцать маузеров и тысячу двести патронов. Но остались без революционеров, потому что ни один из тридцати или сорока заговорщиков так и не появился. Об этом ли думал Майта, когда увидел, что все его воинство – семеро мальчишек в школьной форме?

– Никто не пришел? Ни один?

– Мы пришли, – ответил паренек, остриженный почти наголо, и Майта, несмотря на свое ошеломление, вспомнил, как представил его Убильюс: «Кордеро Эспиноса, староста курса, первый ученик, светлая голова». – А вот остальные, похоже, убежали.

Испытал ли он ошеломление, ярость, предчувствие катастрофы? Или же скорее принял это спокойное подтверждение чего-то такого, не вполне определимого, что с рассвета томило ему душу смутным страхом, когда он понял, что на площадь не явились люди из Рикрана, или, быть может, еще в тот миг, когда в Лиме его товарищи-однопартийцы решили отстраниться, или после того как понял, что его усилия через Блэкера привлечь к участию в восстании коммунистов ни к чему не привели? После какого из этих событий он, пусть не облекая свои предчувствия во внятные слова, ожидал такого финала? Значит, революция даже не начиналась? Да нет же, Майта, она началась, как же ты не видишь, что она уже началась?

– Ради этого мы стоим здесь, ради этого мы и пришли сюда, – воскликнул Кордеро Эспиноса. – Разве мы не можем заменить их?

Майта увидел, что мальчишки сгрудились вокруг бригадира и кивают, одобряя и соглашаясь. Но тотчас подумал, что какой-нибудь прохожий или жилец соседнего дома может обратить внимание на кучку школяров у ворот тюрьмы.

– Мне в тот миг захотелось прямо там, не советуясь с ребятами, вызваться добровольно помочь ему, – вспоминает доктор Кордеро. – Эта мысль пришла мне в голову внезапно, едва лишь я увидел, какое лицо сделалось у бедного Майты, когда он узнал, что никто не пришел.

Мы сидим в его кабинете на улице Хунин, изобилующей адвокатскими конторами. В Хаухе профессия адвоката по-прежнему самая распространенная, хотя в последнее время война и прочие бедствия нанесли ей значительный ущерб, сильно сократив практику. Еще относительно недавно в каждой здешней семье один-два отпрыска появлялись на свет с папкой стряпчего под мышкой. В провинциальном многоклассовом обществе судебные тяжбы наравне с футболом и карнавалами – любимейший вид спорта. И в красочной пестроте местного адвокатского сообщества бывший бригадир и первый ученик колледжа Сан-Хосе, где раза два в неделю, пока война не положила занятиям конец, он читал курс политэкономии, остается звездой. Человек он открытый, доброжелательный, любезный. Стены его кабинета увешаны почетными дипломами, знаками отличия, наградами, полученными за плодотворную деятельность в качестве депутата городского совета, президента «Клуба Львов» Хаухи и прочих организаций. Из всех, с кем мне пришлось беседовать о тех событиях, он вспоминает их с наибольшей объективностью, отстраненной точностью и – как мне кажется – откровенностью.

Чистота и порядок в его кабинете контрастируют с коридором, ведущим туда: там зияет дыра в полу и половина стены разворочена. Указывая на это, хозяин проводит меня в кабинет со словами: «Террористы заложили взрывчатку. Я оставил это в таком виде как напоминание о мерах, которые должен предпринимать каждый день, если хочу сохранить голову на плечах».

Тем же легким и непринужденным тоном он рассказал мне, что нападение на его дом оказалось успешней: от двух зарядов динамита дом сгорел. «Погибла моя шестидесятилетняя кухарка. Жена и дети, к счастью, уже успели покинуть Хауху». Сейчас – в Лиме и вот-вот уедут за границу. Он последует за ними, как только ликвидирует дела. Чего ради, спрашивает он, при таком развороте событий каждый день рисковать своей шкурой? Разве ситуация в Хаухе не улучшилась после появления американцев? Да нет, скорей ухудшилась. Потому что злоба на присутствие иностранных войск побуждает многих помогать – действием или, наоборот, бездействием – террористам: прятать их, доказывать их алиби, просто умалчивать о них. «Говорят, нечто подобное происходит между перуанскими партизанами и кубинско-боливийскими интернационалистами. Между ними нередки стычки. Сами знаете – национализм сильнее любой идеологии». Я по-прежнему испытываю симпатию к этому человеку: все это он произносит самым естественным тоном, без надрыва или надменности, наоборот – с юмором.

– Как только они услышали мое предложение, то пришли в восторг, – продолжает он. – Мы, все семеро, были неразлучны, что называется, водой не разольешь… По сравнению с тем, что происходит сейчас, это же были детские игрушки?

– Да! Да! Мы их заменим.

– Открой нам ворота, впусти нас, мы себя покажем!

– Еще как покажем, Майта!

– Мы – революционеры, и мы их заменим.

Майта смотрел на них, слушал их возгласы, и в голове у него творился сущий хаос.

– Сколько вам лет?

– Мне и Уасаскиче – семнадцать, – говорит Кордеро. – Остальным – пятнадцать или шестнадцать. Повезло. Нас не могли судить, мы не подлежали судебной ответственности. Отправили к судье по делам несовершеннолетних, а это было не так серьезно. Вот ведь парадокс, ей-богу: я, зачинатель вооруженной борьбы в Перу, стал теперь главной мишенью террористов.

Он пожимает плечами.

– Полагаю, что в те времена для Майты и Вальехоса пути назад не было, – говорю я.

– Нет, был! Вальехос мог бы вывести охранников из приемной, где он же их и запер, и обложить в три господа мать: «Вы, скоты, расписались в полном своем ничтожестве, вы показали себя трусами и рохлями, неспособными отбить нападение подрывных элементов на тюрьму! Ни один из вас не выдержал испытания, не прошел проверку!» – Доктор Кордеро предлагает мне сигарету, а свою, прежде чем закурить, вставляет в мундштук. – Уверен, все поверили бы ему. Кроме того, нас могли бы отправить назад в колледж, Гонсалеса и Кондори – вернуть в камеру. Спаслись бы тогда. Было время спастись. Но они, разумеется, не сделали ни того ни другого. И Майта, и Вальехос были не из тех, кто сдается. И в этом смысле они – хотя одному было под сорок, а другому за двадцать – оказались бо́льшими мальчишками, чем мы, школяры.

Или, может быть, это Майта первым принял это романтическое и бесшабашное предложение. И в замешательстве, в колебаниях пребывал не дольше нескольких секунд. Он решился почти сразу. Открыл ворота, сказал «живей, живей» и, покуда школяры заполняли тюремный дворик, оглядел улицу: там не было ни машин, ни людей, а дома были заперты. Силы вернулись к нему, кровь забурлила, нет причин для отчаяния. Впустив последнего, закрыл ворота. Вот они – семь пар глаз, горящих восторгом и нетерпеливым ожиданием. Кондори и Гонсалес – у обоих теперь в руках было по карабину – с