История Майты - Марио Варгас Льоса

– Не знаю, может быть, и так, – повторяет он. – Но, может быть, и недоразумение. То есть Вальехос был уверен, что ему придут на помощь, хотя никто ему это не обещал. На собраниях в Рикране, куда меня возили, Убильюс и тамошние шахтеры много рассуждали о революции и все вроде бы оказывались заодно. Однако собирались ли они в первый же день взять винтовку и отправиться в горы? Я такого от них не слышал. А для Вальехоса это как бы само собой разумелось, он ни минуты не сомневался, что так оно и будет. А ведь он в лучшем случае получал туманные посулы, моральную поддержку, готовность помогать издалека – и жить собственной жизнью. Или, быть может, от страха или от того, что план действий их не устраивал, просто отойти в сторонку. Не берусь судить. Не знаю, как оно было на самом деле.

Он барабанит пальцами по ручке кресла. Долгая пауза.

– Вы жалели когда-нибудь, что ввязались в эту авантюру? – спрашиваю я. – Думаю, что за годы, проведенные в тюрьме, вы много думали о том, что произошло.

– Раскаяние – это дело католиков. А я к таковым себя не отношу уже очень давно. Революционеры не каются. Могут выступить с самокритикой, а это совсем иное. Случалось и мне, но потом я прекратил. – Кажется, он слегка разозлился. Но через несколько секунд с улыбкой продолжает: – Не представляете себе, как странно мне говорить о политике, вспоминать политические деяния… Словно из глубины времен появляется призрак и показывает мне покойников и забытые события.

Он перестал интересоваться политикой только в последние десять лет? Во время предыдущей отсидки? Или когда отбывал срок за Хауху? Майта задумчиво молчит, пытаясь прояснить свои смутные воспоминания. Неужто он и это забыл?

– Я не думал об этом до настоящей минуты, – бормочет он, вытирая лоб. – На самом деле это было не мое решение. Само собой случилось, обстоятельства вынудили. Вспомните: я приехал в Хауху поднимать мятеж, порвав со своими товарищами, с моей партией, с моим прошлым. Я – в политическом смысле – остался один. А новые товарищи пробыли таковыми лишь несколько часов. Вальехос погиб, Кондори погиб, Зенон Гонсалес вернулся в свою общину, мальчишки-хосефины – в свой колледж. Понимаете? Это не я отошел от политики, это она меня бросила.

То, как он ведет себя – говорит вполголоса, ерзает на стуле, глаза бегают, – не дает мне поверить ему. Впервые за этот вчер я почувствовал, что он лжет. Неужто он больше ни разу не видел былых соратников-однопартийцев?

– Они хорошо вели себя, когда я сидел после Хаухи! – восклицает он. – Навещали, приносили сигареты, хлопотали, чтобы новое правительство включило меня в список амнистированных. Но сама партия вскоре распалась. Когда я вышел на свободу, ни РРП (Т), ни РРП просто уже не существовали. Возникли новые троцкистские партии, где тон задавали люди из Аргентины. Я никого там не знал, да и политика меня уже не интересовала.

С этими словами он встает и выходит в уборную.

Когда возвращается, я замечаю, что он вымыл не только руки, но и лицо. Он в самом ли деле не проголодался? Нет-нет, уверяет он, вечером он ничего не ест. Довольно долго мы сидим, не произнося ни слова, погрузившись в думы – каждый в свои. Сегодня вечером вся набережная Барранко объята тишиной; должно быть, там, укрытые тьмой, проходят лишь безмолвные парочки, а не пьяницы и наркоманы, которые по средам и субботам всегда горланят и скандалят. Я говорю ему, что в центре моего романа – революционер-подпольщик, полжизни интриговавший и боровшийся с другими группами, столь же незначительными, как та, к которой он сам принадлежал, и авантюру с Хаухой затеявший не потому, что его убедили доводы Вальехоса – скорей всего, в глубине души он сильно сомневался в успехе этого предприятия, – а потому, что тот отворил перед ним двери действия. Возможность совершать конкретные вещественные поступки, в реальности, а не в мечтах добиться зримых и осязаемых перемен ослепляла его. Благодаря знакомству с этим порывистым лейтенантом он сумел задним числом осознать всю умозрительную эфемерность своей прежней деятельности. Именно поэтому он позволил вовлечь себя в мятеж, хотя не столько сознавал, сколько чувствовал, что затея эта едва ли не самоубийственна.

– Вы узнаете какие-нибудь свои черты в этом персонаже? – спрашиваю я. – Или он не имеет ничего общего с вами, с теми мотивами, которые повели вас за Вальехосом?

Помаргивая, он упирается в меня задумчивым долгим взглядом и явно не знает, что ответить. Впрочем, эта заминка и есть ответ.

– Невозможным кажется то, что терпит крах, – как бы размышляя вслух, отвечает он наконец. – В случае успеха всем оно кажется безупречно спланированным и проведенным. Взять, к примеру, Кубинскую революцию. Сколько человек было с Фиделем на борту «Гранмы»? Горстка. Быть может, даже меньше, чем было нас в тот день в Хаухе. Но у них получилось, а у нас – нет.

Он замолкает на миг, размышляя.

– Мне эта затея никогда не казалась безумием и тем паче – самоубийством. Все было продумано. Если бы мы разрушили мост через Молинос и задержали полицейских, то перевалили бы через хребет. А внизу, в сельве, нас бы уже не нашли. И мы бы…

И осекается. Неуверенность сквозит в его словах так явно, так очевидно, словно он понял, что нет смысла договаривать, убеждая меня в том, во что и сам не верит. А во что же верит сейчас мой так называемый экс-однокашник? В колледже полвека назад он истово и пламенно верил в Бога. Потом, когда Бог умер в его душе, с тем же пылом – в Маркса, в Ленина, в Троцкого. После событий в Хаухе, если не раньше, долгие годы пресной, выморочной политической борьбы ослабили и умертвили и эту веру. А какая же заменила ее? Никакой не нашлось. И потому он кажется человеком опустошенным, лишенным сильных чувств, которые бы поддерживали его слова. А когда он начал грабить банки и похищать людей ради выкупа, то уже ни во что не верил, кроме необходимости добывать деньги, так, что ли? Что-то во мне противится этой версии. Особенно сейчас, когда я вижу его тяжелые грубые башмаки и убогую одежонку; особенно сейчас, когда я вижу, как уделан он жизнью.

– Если хотите, не будем касаться этой темы, – предупреждаю я. – Но должен вам кое-что сказать, Майта. Я не могу понять, почему, выйдя из тюрьмы, куда вас упрятали за историю с Хаухой, вы принялись грабить банки и похищать людей. Об этом мы