История Майты - Марио Варгас Льоса

– Было два налета. Еще раньше того, на Ла-Викторию, из-за которого меня посадили. Я сказал вам чистую правду: не имел никакого касательства к похищению в Пуэбло-Либре. Меня и в Лиме-то в тот день не было: я уехал в Пакасмайо.

И умолкает. Я не тороплю его, ни о чем не спрашиваю. Сбавляю скорость, ожидая, когда же он решится продолжать, боясь, что он этого не сделает. Меня удивили его взволнованный голос и доверительные интонации. Здесь, в центре, улицы были темны и безлюдны. И слышался только рокот мотора.

– После Хаухи и четырех лет в тюрьме, – говорит Майта, глядя перед собой, – я уже должен был освободиться. Помните, что произошло тогда там, в Куско, в долине Конвенсьон? Уго Бланко организовал крестьянские профсоюзы, руководил захватом земель. Дело было важное и совсем непохожее на все то, что планировали устроить левые. Надо было помочь, нельзя было допустить, чтобы повторилась история Хаухи.

Притормаживаю перед светофором на проспекте Абанкай, и Майта замолкает. Человек, сидящий справа от меня, сильно отличается от того, кто еще недавно сидел в моем кабинете, и от того, кто описан в моем романе. Это – третий Майта, страдающий, истерзанный, но сохранивший память в неприкосновенности.

– И мы тогда решили помочь им деньгами, – шепчет он. – Запланировали две экспроприации. Тогда это был наилучший способ подставить им плечо.

Я не спрашиваю, с кем он задумал это – со своими бывшими однопартийцами, или с членами РРП, или с революционерами, которых узнал в тюрьме. В ту пору – в начале шестидесятых – идея прямого действия буквально витала в воздухе, и бесчисленные юнцы если не воплощали ее в жизнь, то днем и ночью говорили только о том, как это сделать. И Майте, наверное, не составило труда связаться с ними, прельстить их, зажечь, побудить к действиям, освященным и оправданным словом «экспроприация». События в Хаухе, должно быть, снискали ему авторитет у радикальных групп. И я не спрашиваю его, он ли был мозгом этих налетов.

– В обоих случаях все прошло как по нотам. Никто не пострадал, никто не был задержан. Мы осуществляли это два дня подряд, в двух разных районах Лимы. И экспроприировали… – он на миг замолкает, прежде чем произнести уклончиво, – несколько миллионов.

И снова делает паузу. Замечаю, что он предельно сосредоточен, подыскивая подходящие слова для той части рассказа, о которой, вероятно, трудней всего рассказать. Сейчас мы оказались у площади Ачо, где в тумане вырисовываются смутные очертания громадных зданий. Куда я еду? Да, довезу его до самого дома. Он показывает в сторону Сарате. По горькой иронии судьбы он, оттянув тюремный срок, живет неподалеку от Луриганчо. Проспект в этом месте являет собой череду рытвин, луж и мусорных куч. Машину то и дело встряхивает и бросает из стороны в сторону.

– Вы помните, наверно, что я не повез деньги в Куско. Там мы должны были передать их людям Уго Бланко. Из элементарной осторожности решили, что я поеду отдельно, попозже и за свой счет. Товарищи разбились на две группы. Я лично отправлял их в путь. Одних – на грузовике, других – на арендованном автомобиле.

Приступ кашля прерывает его. Потом, суховато, с подспудной насмешкой, быстро добавляет:

– И тут меня арестовали. И не за экспроприацию. А за налет в Ла-Виктории. Где меня не было и о котором я ничего не знал. Вот ведь случайность, подумал я тогда. Вот ведь совпадение. Как славно-то. В этом есть свой плюс. Я их отвлеку, я их запутаю. И они не смогут связать меня с налетом. Но нет, это было никакое не совпадение…

Я по какому-то наитию уже догадался, что он мне расскажет, и очень точно понял, какова будет кульминация этого рассказа.

– Я понял это не сразу, а лишь спустя несколько лет. Может быть, потому, что не хотел понимать. – Он с натугой, судорожно зевает, побагровев, и будто подыскивает нужные слова. – И однажды в Луриганчо мне попалась напечатанная на мимеографе листовка, выпущенная какой-то анонимной группой. А в ней меня обвиняли в воровстве, уверяли, будто после налета в Ла-Виктории присвоил несусветные деньги. Я не придал этому значения, решил, что такие мерзости для политической жизни – в порядке вещей. Через восемнадцать месяцев меня признали невиновным по делу Ла-Виктории, и я вышел из Луриганчо. И стал искать тех, с кем устроил экспроприации. Хотел спросить, почему за все это время получил от них одну-единственную весточку, почему не наладили со мной связь. И наконец нашел одного из них. И мы потолковали.

Он приоткрывает улыбкой щербатый рот. Мелкий дождик унялся, и в конусе света от фар видны земля, камни, кучи отбросов, очертания убогих домишек.

– И он рассказал вам, что деньги так и не попали в руки Уго Бланко? – спрашиваю я.

– Он поклялся, что был против, что пытался отговорить товарищей от этой подлой выходки, – говорит Майта. – Он наворотил передо мной горы лжи и возложил всю ответственность за нее на однопартийцев. Просил, чтобы сначала они посоветовались со мной. По его словам, его не послушались. «Майта – фанатик, – так, по его словам, отвечали ему. – Майта не поймет, он чересчур прямолинеен». В той лжи, которую он выложил мне, были, впрочем, и крупицы правды.

Вздохнув, он просит меня остановиться. Глядя, как он расстегивает и застегивает ширинку, я думаю, а можно ли считать фанатиком того Майту, с которого я писал своего героя, и был ли таковым герой моей истории. Да, без сомнения, оба они – фанатики. Хоть, быть может, каждый по-своему.

– Да, это правда, я бы не понял, – мягко произносит он, снова усевшись рядом. – Это правда. Я бы сказал им: деньги революции жгут руки. Неужели не понимаете, что, присвоив их, перестанете быть революционерами и превратитесь в обычных грабителей?

И снова глубоко вздыхает. Я очень медленно еду по проспекту, погруженному в полутьму, а по обочинам, завернувшись в газеты, целые семьи спят под открытым небом. Тощие псы, ослепленные светом фар, облаивают машину.

– Я бы не оставил им денег, разумеется, – продолжает он. – И потому они на меня донесли и впутали меня в историю с налетом на Ла-Виктории. Знали, что я скорее пристрелил бы их, чем оставил им деньги. И, выдав меня, они убили двух зайцев. Избавились от меня, а полиции подсунули виновного. Знали, что я не донесу на товарищей, которые, как я думал, рисковали жизнью, чтобы доставить Уго Бланко добычу экспроприаций. Когда же в ходе допросов я понял, в чем