Сделаны из вины - Йоанна Элми
Незаметно для меня мы с Дианой вошли в сосновый лес.
— Я с мамой говорила, — вытаскивает она меня из моих мыслей.
— Как у нее дела?
— Нормально. Папа снова пропал.
Между матерью Дианы и любовницей ее отца существует негласный договор делить одного мужчину.
— А родители Александра разводятся, — рассказывает она мне о своем парне.
— Серьезно? Почему?
Она машет рукой:
— Это было понятно давно. С тех пор как мы стали жить вместе, их отношения испортились. Она не может смириться с тем, что Александр съехал…
— Да, но они ведь женаты двадцать лет. И в их возрасте? Зачем?..
— В их возрасте? Они молодые, им сорок семь или сорок восемь… У них еще столько же впереди. Зачем дальше жить с тем, кого ты ненавидишь? Жизнь не заканчивается в тридцать.
— Ты можешь представить, чтобы твоя мама радикально изменила свою жизнь?
Она задумывается.
— Нет.
— Вот видишь!
— Ну не знаю… А отец Оли…
— А что с ним?
— Он опять растратил кучу денег.
Вдалеке вздыхает океан.
— Поколение несчастных женщин, — говорю я.
— В смысле?
— Женщин, которые вынесли всё и всех на себе. Я не понимаю, как они так живут. Ты знаешь хоть одну маму, мою или твою, или вообще любую, которая была бы счастлива?
— Ну хватит, разводишь тут драму.
— Может, я придумываю. Не знаю, в этом поколении есть что-то очень печальное.
— Не печальнее, чем в других.
— Думаешь?
— Ты в каждой женщине видишь свою маму. Ее печалью все и раскрашиваешь. Включая себя.
Я пинаю ногой шишку. Диана продолжает:
— Просто… я думаю, что твои представления искажены. Ты ищешь то, чего нет нигде.
Мне нечего ответить. Я не согласна, но не знаю почему.
— К тому же твоя мама — вот тебе пример человека, изменившего свою жизнь после тридцати.
— Моя мама не меняла свою жизнь. Она просто сбежала от нее.
— Ну, если твоя мама сбежала из своей жизни, то и ты сбежала от своей. Иначе почему ты здесь?
— Что за чушь. Я здесь из-за того же, из-за чего и все остальные, — начинаю раздражаться я. — Это разные вещи. У моей мамы и сейчас те же проблемы, что и тогда. Она уехала в обиде на Болгарию, а я…
— Слушай, я не хочу вызывать у тебя раздражение. Просто когда ты говоришь «счастливы», то есть что они несчастны, ты делаешь это так, будто только тебе дано определить, что же такое счастье. У всех по-разному… Ты не прожила их истории. Сколько дочерей судили об ошибках своих матерей, а потом совершали такие же сами.
Со стороны Джерси надвигается гроза. Ветер колышет болотные травы волнами. Ярко-синий океан становится металлически-серым, жара нагнетает воздух. Вдалеке слышно бурчание моторов: я представляю, как туристы бегут с пляжа к машинам, таща за собой складные стулья, надувные круги и сумки-холодильники, спешно запихивают их в багажник и едут в отели. Дождь не означает конец отдыха, это просто переезд в аутлеты и рестораны; я улыбаюсь, это рефлекс: работа будет.
Со стороны мыса слышны первые глухие раскаты грома, в котором я будто различаю эхо Дианиных слов:
Сколько дочерей судили об ошибках своих матерей, а потом совершали такие же сами.
Лили
Все отделение собралось перед телевизором, только мама и одна медсестра шаркают в тапочках туда-сюда по коридору, обходят палаты.
Видимо, мы постепенно будем избавляться от того, что накопилось за пятьдесят лет, — сообщают в новостях. Мама слышит это одним ухом, другим она выслушивает жалобы стариков. Мавзолей Георгия Димитрова должен был рухнуть сразу, но что-то пошло не так. Слова репортера не оставляют ее в покое, поселяются в мыслях и остаются там на весь вечер.
Один из стариков в двадцать третьей палате машет ей рукой.
— Его взорвали, взорвали?
— Нет, — говорит мама, — он не упал.
— И не падет, — радуется старик. — Ты молодая, еще не понимаешь. По телевизору сказали: большинство не хочет сноса. Хотят, чтобы он стоял. Это же наша история! Как не стыдно! Предатели! Вот русские разве разрешили снести свой мавзолей? Нет, то-то и оно! А эти сволочи…
Старик продолжает ругаться, она кивает, спрашивает, как у него давление, просит не волноваться, поберечь здоровье. Выбрасывает из тумбочки у койки полный мокроты пластиковый стакан — от таких вещей ее уже не мутит. Она не хочет, чтобы больные старики оставались никому не нужными, старается, чтобы они были всегда в чистоте и чувствовали себя хорошо. Видит в них своих родителей и надеется, что те тоже когда-нибудь попадут к неравнодушным людям.
— Хорошего вам вечера, — говорит она, уходя.
В мыслях ее происходит осмос.
Что накопилось за пятьдесят лет.
Кем? Кто это накопил, если не мы?
Что мы накопили за пятьдесят лет.
Это все не падает с неба. Не времена создают людей, а люди — времена.
Что эти пятьдесят лет выявили.
Люди не хотят, чтобы его сносили.
Она не может избавиться от мысли, что ей нужно было что-то сделать, а она не сделала. Что она пропустила что-то такое, что бывает только раз в жизни.
Возможная ошибка, говорят о покосившемся мавзолее. Хотели взорвать его осторожно — вроде и революционный акт, а вроде как и нерискованный. Типичная история. Она слышит голос своей матери: мы ждали квартиру пятнадцать лет. А мавзолей этот построили за восемь дней, черт бы их побрал. Еще и камень из Врацы использовали, с ее родины. Ей и смешно, и грустно.
Когда ее мать перестала быть похожей на красивую женщину, которую она помнила с детства, и стала напоминать ей о больных стариках? Неужели тоже когда-то упустила то самое, что невозможно назвать?.. И поэтому теперь она одержима чувством вины и грузом времени, не позволяющими ей расстаться с вещами, накопленными за пятьдесят лет.
Она выключает телевизор, выключает мысли и сердито говорит медсестрам возвращаться к работе.
Яна
Стая ласточек вьется в небе — то
