Счастливый хвост – счастливый я! - Ирина Всеволодовна Радченко
Старуха смотрела на них, поджав губы.
Потом повернулась уходить.
– Подождите!
Он сам не знал, зачем это крикнул. Наверное, хотелось выяснить, как все вышло. Хотя не один ли черт, как все вышло: Заяц был вот он! И яркая, как солнце, радость затмевала все остальные чувства.
– Я искал его, все время искал, – сказал Никиш.
Бабка отвернулась и потащилась к дому, ничего не ответив. Кремень старуха, подумал Никиш и пошел рядом. Так они и шли. Молча. Только у самого подъезда она сказала сварливо:
– Любишь, значит, котейку…
Вечером в дверь позвонили. Ужаснувшись, что это опять принесли кота, Никиш подумал было не открывать. Но звонили настойчиво.
Это оказалась Сцилла. В руках у нее была круглая большая тарелка, накрытая полотенцем. Коты, все трое, выскочили и начали накручивать восьмерки у ее ног. Соседка, кажется, растерялась.
– Тихон, Заяц, Батя! – строго сказал им Никиш. – Ну-ка, брысь! Проходите, Сц… э-э-э… не знаю, как вас зовут…
– Ольга Петровна.
Под полотенцем у нее оказался яблочный пирог.
Никиш заварил чаю, и они сели на кухне.
– Ты на меня зла не держи. Вижу, в машине сидит, пушистый, беленький… Ну вылитый Сёма. Как черт попутал. Куда, думаю, этому извергу, тебе то есть, кот? Все равно ведь загубит… – соседка вздохнула. И, по-детски глядя, сказала: – А мне самой-то – куда? Дед вот сниться стал. Каждую ночь. Зовет, значит. Помру не сегодня завтра.
– Да ну, чего помирать, – неловко забормотал Никиш. Сроду не знал, как реагировать, когда такие разговоры. – Ольга Петровна! А если вы белых котов любите, может, вы могли бы иногда за моими присматривать? Я уезжаю, так им тут скучно одним.
– Хороший ты человек. – Соседка покачала головой. – А так сразу-то и не скажешь.
Никиш хмыкнул. Хороший, ага. Белый и пушистый.
Саша Николаенко. Царь людей
– Вы берите, берите котеночка, девушка! Посмотрите, какой он хорошенький…
– Это кот?
– А вы кошечку хочите?
– Мам, возьмем! Мам, возьмем!!!
– Погоди. Это девочка?
– Это девочка, девочка, девушка! Люсенька, да, же, Люсенька?
– Мяу-у-у…
– Мам! Возьмем!
– Всё, пойдем…
– Ма-а-ам…
– Мяу-у-у…
– Всё, нам папа не разрешит.
– Поз-во-ни…
– Папа не разрешит?! А зачем же нам папу-то спрашивать, да, же, Люсенька? А зачем же нам папа такой, у которого спрашивать, да, же, Люсенька? Да, сынок?
– Всё, пойдем…
– Ма-а-ам…
– Мяу-у-у…
– Поз-во-ни-и-и…
– Сам звони.
– Папа, пап?..
– Да, сынуленька? Что, сынуленька?
– Можно нам взять котеночка…
– Что, сынуленька?
– Кошечку…
– Кошечку? Где там мама твоя? Маме трубку, пожалуйста, дай…
– Юр, он хочет котеночка…
– Ну, скажи ему, что возьмем.
– Нет, он хочет сейчас.
– А вы где?
– В переходе мы, тут котеночек, кошечка…
– Щас включу вас на громкую связь, за рулем…
– Ма-а-ам!!!
– Мяу-у-у!!!
– Юр, он хо… чет ко… те… но… ч… ка…
– Понял, хочет котеночка.
– Это кошечка…
– Кто?!
И впервые так страстно, решительно, оглушительно:
– Я ХОЧУ!!!
Мы идем совершенно счастливые, из-под маминой куртки доносится возмущенный отчаянный писк.
– Ну, входи!
На паркет приземляется наша кошечка, наша Люсенька, наша красавица! Как помятая серая варежка, глазки круглые, уши бантиком, попа в юбочке, выгибается и шипит. Расступаемся. Пару метров проходит уверенно, и всё так же уверенно падает на паркет. Люся спит.
– Мама, свет погаси…
Время к вечеру, папа наш на проспекте Вернадского, папа в пробке стоит, папа ближе и ближе, паркуется, папа в лифте уже поднимается… Наша Люся проснулась, поела, потом погуляла по комнатам, место выбрала и свернулась калачиком в кресле папином. Папин кухонный трон…
– Это что?!
– Это Люсенька… Табуретку возьми.
В общем, царь зверей – это лев, царь природы – разумное человечество, царь разумного человечества – это кот.
– Ольга, это же кот!
– Нам сказали, что кошечка, Люсенька…
– Это Люс.
Папа против кота, мама в панике, у нее на работе есть женщина, что согласна котеночка взять. Взять котеночка нашего, Люсика… Предлагают голосование семейное, тайное, если что, я проголосую за Люсика, против них.
На бумажках написано маминым, папиным почерком, Люса лапою и моим:
ОСТАВЛЯЕМ КОТА!
Это – Люс. Это Люс, это Люсик, Люсюшечка, погрызушечка-поскакушечка, лапонька. «Ой, какая красивая кошечка… – Это КОТ!» Лютый кот Люсефер! Днем он спит, а ночами на спящих охотится, в темноте…
Кресло бывшее папино…
Бывший мамин диван…
Бывшая тапочка…
Бывшая вазочка…
Люсик – бывший семейный покой…
– Ты бессовестный кот, ты чудовище! Ты зачем всё из шкафа повыкинул? Ну, скажи, кто из шкафа всё выкинул?
– Мя?
– Вот увидишь, еще раз так сделаешь, вышвырну! Точно вышвырну…
– Мя?!
– Голубей будешь лопать на улице…
– Мя??!
Первый класс, пятый класс, выпускной… Люс на даче, в машине, на яблоне, на шкафу, Люс в стиральной машинке, в тахте, под тахтой…
Шерсть на свитере, шерсть за плинтусом, на паркете царапины, все обои изодраны, не годами прошедшими, промелькнувшими, не потерями жизнь измерена, а любимым котом.
Петр Кравченко. Дверь
Вышел из дома и не стал закрывать дверь. Сначала аккуратно притворил, оставив щель в палец. Потом, напряженно шевеля растрепанными седыми бровями, покачал высокую бугристую дверь. Примерялся, так и сяк – пошире и поуже. Кто ж его знает, какой ширины удача. Может, с кулак, а может, как от кулака до локтя. Уж наверняка не толстуха, раз такая хрупкая и неуловимая. Деревянная много раз окрашенная дверь, которую в последнее время открывали редко, покряхтывала, поднывала нераспетыми нотами и вот – когда наконец перестали дергать – щелкнув петлями, умолкла.
Он еще свет оставил на кухне, в дальнем углу квартиры. Оттуда, от старого абажура над маленьким, на двоих, столом, до прихожей доходил только теплый красно-желтый отсвет. Как раз такой, чтобы интересно было заглянуть или хотя бы заподозрить уют.
Уюта, конечно, не было. Было чисто – он себя держал, не опускался. Сначала больше в память о Ней – вот Она-то любила порядок. Потом признался, проговорил себе даже, что Ей уже все равно. Но уже привычно было по вторникам и субботам мести, мыть, протирать. Только яснее и яснее становилось, что чистота эта была мучительной. Не для, а от. Пустота, в сущности. С тех пор, как он остался один, она блеклой ряской затягивала все вокруг – пространство, звуки, запахи. Удивительно было даже, что когда-то пахло пирогами
