Счастливый хвост – счастливый я! - Ирина Всеволодовна Радченко
Пустота давила. Уже и сидел – сгорбившись, лежал – съежившись, а она – дальше: заползала в вечерний чай, пробиралась в сумку, с которой ходил за продуктами, цеплялась за тапки, заставляя шаркать. Так надоела, измаяла, что со временем он перестал стесняться желания ее заполнить. Но от мысли позвать в нее кого-то было по-прежнему неловко.
Вот если бы кто сам к нему пришел. Может, хотя бы случайно. Тоже, конечно, неудобно, но, если повезет, только в начале, а потом – выправится. Ведь у него и историй удивительных, хоть от Москвы до Владивостока катись, а потом обратно – не закончатся; и терпение к капризам и чудачествам – за столько лет, что он живет, из опыта и мудрости вдоволь выплавилось. И забота. И…
А вдвоем – с пустотой этой точно справятся. Она ведь как большое покрывало: одному не ухватить – ерошится, из пальцев выскальзывает, а вдвоем за уголки схватишь, раз-два-взяли – и уходит облаком пыль. И только чих и смех остается. Чих и смех, правда что.
А потом и вовсе придумал уйти, не закрывая дверь. Брать у него особенно-то и нечего, а если кого и застанет по возвращении, так тот, пожалуй, больше переживать будет. И если гостя великодушно успокоить, мол, ничего страшного, для вас эту дверь и оставил открытой – «Да? Для меня?» – то завяжется разговор. А там уж все само собой куда-то выведется.
– Ну точно с ума сошел старик! – посмеивался. Да другого ничего не придумывалось.
По гулкой широкой лестнице спустился не спеша. По теплой улице пошел не оглядываясь. Маршрут собирал долго, бережно, только быстро показалось, что заблудился. Где был стадион, там дом, где гаражи – теперь парк, на набережной вместо бетона – гранит, где была осень – весна. Сначала волновался, а потом легче стало – понял, что город живой просто. «Он другой, он живой, ждет весну на посту», – сложилось. «И-ему-пото-му-пусто-та-невмого-ту», – простучало в такт где-то внутри, а снаружи – чем-то неясным, но родным овеяло. Долго бы так бродил – соскучился, оказалось. А еще, конечно, очень хотел дать удаче побольше времени, чтобы, если скромная, успела освоиться, заглянуть в открытую его дверь. Да только устал с непривычки – пришлось возвращаться.
В подъезд шагнул, будто в темный омут бултыхнулся. Глухой, слепой после улицы, испуганный – перед тем, что ждет. Последний пролет к своему этажу все в ноги смотреть пытался, но не выдержал – и на дверь. На том же месте, не распахивал никто. Стал смеяться над собой по-злому: выдумщик тоже нашелся! Кто ж в нее вот так зайдет? Еще свет оставил – маяк, не иначе!
Только упав в старое кресло, вытянув бесполезно измученные ноги, увидел, что зря смеялся – зашла-таки. Простой серой и совсем не пугливой кошкой. И ведь не показалось. Разве только, если совсем с ума сошел. Вот же – вышла из-под кровати, села посреди ковра, посмотрела сначала строго, как будто сличая, хозяин ли квартиры, облизала лапу и снова на него – теперь уже устало щурясь. Он засмеялся, заспешил встать, закрыть дверь, но сообразил вдруг, что кошка, по всему видно, домашняя – чья-то. Выходит, закрой он сейчас дверь – украдет. Краденого ему не надо. В груди трепыхалось все, как одурелая от воздуха рыба, но убедил себя, что правильно поступает.
Успокоился чуть. Сообразил, что надо бы покормить ее – Удачу. Сходил на кухню, отрезал колбасы, положил на блюдце к лапам. Приняла. Молоком угостил. Его тоже – с благосклонностью.
Не запирал двери до самой ночи. Ну а на ночь – вроде как уже не грех, а благоразумие. Да Удача и не подходила к двери ни разу. Ни в тот вечер, ни день после. Будто и некогда ей было – деловито изучала его пустоту, проверяла. Терла ее боками, водила по ней хвостом, пробовала лапой. Внюхивалась, всматривалась в углы, вилась узкими дорожками под диваном, за столом. А он – уважительно, услужливо даже – уточнял, пояснял, рассказывал.
Только на третий день понеслась Удача в прихожую – когда в дверь позвонили. Резко сорвалась с его коленей, заторопилась сначала рысью, а потом и галопом. В глазок глянул, все понял: сжимая листовки в руке, стояла испуганная немолодая женщина, на учительницу бывшую похожа. Отворил робко, медленно, но в конце концов широко. На листовках, как и думал, его-ее Удача. Всплеск изящных рук, слезы на красивом лице, седая прядь к щеке прилипла. Благодарить бросилась, что приютил. Сначала было неловко, а потом ответил, что, мол, ничего страшного, специально дверь тогда открыл. Удача на них смотрела-смотрела, но не выходила. Та звала-звала, не понимая в чем дело, руки тянула, сама тянулась и так незаметно вошла.
Ася Шев. Таити
Я бы в драматических красках расписала голодное детство, злобных псов, пугающих крыс, глумливых детей, равнодушных продавцов продуктовых лавок и неравнодушных бабушек, чьей пенсии все равно не хватит на каждого облезлого котенка со впалым животиком. Но нет. Нашего вполне благополучного героя взяли из хорошей семьи в семью не менее благородную.
Хозяин, тогда еще будущий, поднял на ладони меховой шарик с полосками цвета спелой хурмы, покачал его в воздухе и пробормотал:
– Таити, Таити… не были мы ни на какой Таити, нас и тут неплохо кормят… Надо бы тебе позже джинсовый комбинезончик справить…
Судя по мощным лапкам и ладно скроенному телу, котенок обещал вырасти в зверя приличных размеров и не подвел. Так и назвали его – Таити.
Время шло, жили они душа в душу. Таити позволял Хозяину себя любить, кормить элитными кормами, вычесывать рыжие космы и умеренно волноваться во время долгих отлучек – а на югах у настоящего кота март всегда затяжной, если не круглогодичный. Впрочем, Хозяин, тоже считавший себя вольным стрелком, был доволен тем, что есть дом, есть любимая работа, будет теперь и тот, о ком можно заботиться, не прилагая излишних эмоциональных усилий. Появлялись и исчезали какие-то девушки, одна другой краше, но все словно патроны в обойме – на одно лицо и манеры. Кот презрительно фыркал, мол, у
