Закрепщик - Алексей Юрьевич Колесников

Было так: Женя стояла у окна, а я сидел на полу, жевал сыр, привезённый ею, и прихлёбывал коньяк прямо из бутылки. Сыр размягчился от духоты и покрылся влагой, точно вспотел.

– В холодильнике сыра не осталось? – спросил я, пытаясь перевести тему разговора.

Развернувшись ко мне, Женя поджала губы, прежде чем ответить, и даже упёрлась руками в колени:

– Сходил бы да купил свежего! Сидишь тут, как хомяк.

Меня будто придушили. Рука с куском этого проклятого сыра сама по себе дёрнулась и застыла.

– Могу сходить. Сходить? Что молчишь? Сходить? Я спрашиваю. – Щёки мои запылали, я привстал, пошатываясь.

«Сука, – думал я, – Легко быть щедрой, когда на папином подогреве сидишь».

Женя хихикнула, покачивая головой. Это уже походило на семейный скандал. Я выдохнул, приказал сердцу уняться, и оно послушно снизило темп.

– Ты скандалистка, – сказал я как можно спокойнее. – Мне это неинтересно. Уезжай.

К счастью, Женя не поднялась со стула, но обернулась на дверь, услышав: «уезжай».

– Уезжай, – повторил я.

Впервые Женя сделала что-то, похожее на попытку поцелуя. Я не поддался. Кажется, её это испугало. Она совсем запуталась и не понимала, как действовать.

Помедлив, она встала в дверном проёме кухни, нагнулась, схватила край платья и сняла его через голову, потом щелчком освободилась от крошечного бюстгальтера и стянула резинку трусов. Теперь она была абсолютно голая, на ней осталась только штучка, напоминающая ошейник.

– Ради этого всё? Видишь: ничего интересного.

Она стояла против света (на кухне светло, а в коридоре темень), поэтому я не мог рассмотреть её мельчайших деталей и соединений. Помню, что чувствовал стыд, глядя на припухлости в том месте, где должна быть грудь. Зато впечатляла избыточная, на мой вкус, мускулатура. В общем, в одежде Женя волновала меня сильнее. И всё же было интересно.

Я понимал, как опасно произносить задуманное, но гордость гнала вперёд – на лезвия босиком.

– А на руках ты ходить умеешь?

– На руках? – Женя удивилась. – Нет, конечно.

– Жалко. Люблю, когда женщины умеют ходить на руках. Уматывай, – добавил я, и теперь этого оказалось достаточно.

Тогда Женя вернула на место бельё и платье. Я заметил, как сильно она захмелела. Никогда не стоит делать акт с пьяной женщиной. Тем более, может сложиться кровать, держащаяся с одной из сторон на Камю, Сартре, Достоевском и Маканине.

Икая, Женя обулась в коридоре и оттуда из темноты крикнула:

– Гуд бай!

Я размашисто перекрестил её, не провожая, и едва не расплакался, заперев дверь.

До начала рабочего дня оставалось два часа. Я ясно осознавал масштабы грядущего похмелья, но куда от него деваться, не знал. Умывшись и вычистив зубы, я уснул.

Засыпая, я отметил, что чувствую к Жене то же, что чувствовал к Ве-ре-ра-ре. Это не любовь, а некая реакция. Не чувства, и не поступки, а движения, что ли. Нежность обезьян из разных стай.

Следующий день был чудовищным. Я едва справлялся со своей оболочкой. На заводе гам и суета:

– Несите на склад взвешивать «сырые» изделия.

– Кто взял мой штихель?

– Ты его на восковке забыл, придурок!

– Бормашина сгорела – напишите заявку на ремонт. И муфель тоже.

Вечером я уселся прямо во дворе, свежем от вчерашнего дождя, и пустил в себя пиво. Среди накопившихся за день сообщений было и одно от Жени. Она просила позвонить.

Оказывается, приехав домой на такси, она не обнаружила в сумочке ключа от квартиры. Не придумав ничего лучше, она уснула в своём золотом «Порше». А очнувшись, позвонила папе. Его охранник немедленно доставил запасной ключ.

– Что же ты ко мне не вернулась?

– Ты бы убил меня. Злой сильно был. – В каждой женщине есть Настасья Филипповна Фёдора Д.

Порекомендовав пиво, я попрощался.

Вскоре ко мне подошла соседка с мужским животом и сказала, что здесь пиво пить нельзя:

– Кругом дети.

Никого не было. Только я, она и тоска.

– В голове у вас дети, – сказал я и побрёл к подъезду.

Там, под книгой, которая занимала меня до Жениного прихода, я обнаружил платинового цвета длинный и крепкий ключик с брелоком в виде металлической Эйфелевой башни. Поразмыслив, я сунул его в сигаретную пачку – туда, где хранился мой первый украденный бриллиант.

Часть вторая

Глава 8

Вместе с Мишкой и Татьяной мы отправились на обед в ближайшую столовую. Вообще-то, ковид в отечестве, но все давно на него забили. Сразу стало ясно, что не так уж он и страшен. В нашем городе систематически душили масками разве что бюджетников, а остальных от случая к случаю. В общем-то эпидемия прошла почти незаметно. А в крупных городах даже книги об этом писали и называли это время «эпохой». Если бы не телевизор, то «эпоха» прошла бы мимо нашего города.

В столовой было просторно, потому что столы стояли далеко друг от друга – так увеличивали путь бактериям. Очередь за котлетами при этом была такой плотной, что возникал риск зачать ребёнка с впереди стоящей мademoiselle.

Уселись за стол. Мишка взял суп. Татьяна – салат и сладкое пирожное, а я по-советски: борщ, котлету с гречкой и компот.

Мои друзья ели трепетно, будто боясь разбудить прикорнувший обед. «Миллионеры, – думал я, – считают, что материальное состояние напрямую сопряжено с достатком ближнего круга. Если это так, то никуда я отсюда не уеду вместе с Женей, а наоборот: погибну в драке с бродячей собакой за мёртвого голубя».

– Мишка, ты слабо питаешься, – заметил я. – Мы – пролетарии – обязаны восполнять силы, взятые фабрикой.

В последнее время мои друзья стали жаловаться на нехватку средств. Мишка нахмурился и откусил хлеба. Таня посмотрела на него, на меня и улыбнулась. Я-то знал, что все деньги уходят на Танины платьишки и такси (у Татьяны русалочья болезнь – она не может сделать больше сотни шагов).

– Пролетарии – быдло, – жуя, заявил Мишка и постарался свернуть с темы: – Вот как, по-твоему, кто радикальнее: Малевич или Кандинский в русском авангарде?

– Нет, давай о пролетариях.

– А что я могу о них ещё сказать? Только то, что им и на Малевича, и на Кандинского плевать. Я поэтому не пролетарий.

– А кто же? – Я поразился приливу желчи в груди. – Ты можешь быть сколько угодно художником. Пиздеть на кухне можешь с сигареткой о Ван Гоге, Данте и Шопене. Даже понимать можешь всё про русскую историю и место народа в ней, но чисто экономически ты пролетарий – работаешь по найму. Продаёшь труд. И