Закрепщик - Алексей Юрьевич Колесников

– И что? – Мишка оставил ложку. – Чехов твой тоже работал, но какой он пролетарий? Можно одновременно быть и интеллигентом, и пролетарием, и мелким рантье. Это в твоих красных книгах написано, между прочим. – Тут Мишка подразумевал моё былое увлечение вопросами классовой борьбы. – Вопрос в том, – продолжал Мишка, – в какой роли тебя больше. Быть пролетарием я могу перестать, но подобные разговоры под сигаретку на кухне никуда не денутся. – Мишка улыбнулся: – И ты! Ты тоже интеллигент. И твоё упрямство наиболее выразительным образом это доказывает.

– Почему?!

– Потому что упрямство – это признак свободного человека. Быдлу отстаивать свои убеждения не дают.

Это заставило меня задуматься. Некоторое время я молчал, притворно улыбаясь, а потом спросил:

– Почему пролетарий противопоставляется у тебя свободе? Пролетарий – не значит быдло. Тут, в этой стране, был период, когда пролетарий не был быдлом. Свобода – это не классовый идентификатор. Свобода – это абстрактное понятие.

– Чисто пролетарские рассуждения, – оскалился Мишка.

Я всерьёз разозлился. Со мной такого не было много месяцев, видимо, нервы. Голова даже заболела. Так странно и так интересно – воскрешение какое-то.

– Противно хотеть быть интеллигентом! И… – я даже растерялся: говорить или нет? но всё же сказал: – И стыдно.

Мишка поиграл бровью и поводил в воздухе ложкой, как дирижёр. Татьяна попросила нас прекратить.

«Я русский интеллигент» – прочёл я у Юрия Олеши. Авторская смелость меня восхитила. «Неужели, – думал я, – можно в этом признаться?» Интеллигенцию как класс я презирал перманентно. Писал в юности рассказы о гопниках, обиженных советских людях и борющихся за лучшее место на свалке маргиналах.

Я тот, кто бродит по городу наугад, не глядя под ноги, с винной бутылкой в рукаве. Обо мне перед сном не думают женщины. Меня не уважают могущественные мужчины. Я позволяю Мельнику орать на меня.

Я потомственный полунищий. Мне заведомо известны пределы всяких щедрот.

Я мечтатель, не соизмеряющий свои способности со своими фантазиями. Мой интерес к жизни утрачивается с завидной периодичностью. Я всё меньше чувствую и всё больше прельщаюсь состоянием полного покоя. Не поступаю, а действую.

Я ворую бриллианты, вру женщинам, тайно презираю начальство.

Я пиво открываю ключом, живу в дикой провинции и подкатываю джинсы – какой я нахуй интеллигент?

– Татьяна, а ты тоже не пролетарий? (Пролетарка?)

– Чё?! Надеюсь, нет, – ответила Татьяна. – Пролетарка вон – Анечка Бойко. Видел, в каких она джинсах припёрлась? Они какие-то африканские!

– Тогда я торжественно объявляю себя пролетарием. Причём революционным. Я не просто осознаю своё место в экономической цепочке, я ещё и занимаюсь подрывом существующей системы. – Говоря это, я крошил на осколки котлету.

– Это как?

– В первую очередь – экспроприация.

– И что ты экспроприируешь?

– А все, что мне кажется незаконно приобретённым. Ну, например… – Я стал вертеть головой в поисках чего-нибудь интересненького. – Вот! – сказал я, указывая на стакан. – Он кому принадлежит?

– Владельцу кафе.

– А что такое кафе? Это помещение, посуда, электричество и работники. Помещение, если оно в собственности, то оно приватизировано…

– Подожди, – перебивает меня Мишка. – Приватизация – это нормально. Был такой закон, который это разрешал сделать. Что ж, нужно было сидеть всем и не пользоваться законом? А вот закона об экспроприации нет.

– Бывают, Мишка, незаконные законы. Не каждый действующий закон законен. Согласишься с законом, согласно которому каждому гражданину разрешено сжечь одного-двух евреев? Выходит, раз закон есть, то можно жечь, да? А потом, когда восторжествует здравый смысл, окажется, что закон был фуфловый. И все, кто действовали по этому закону, должны быть набиты свинцом. Так вот, про приватизацию. Это помещение, – я поднял палец, как современник Сократа, – владелец кафе не строил. Он его приватизировал (или купил у того, кто приватизировал). А вообще-то оно в принципе не могло принадлежать одному человеку. Поэтому я испытываю желание его экспроприировать и кормить вас здесь бесплатно. Для меня это выгодно и справедливо. А ещё благородно, как вы, интеллигенты, это любите.

– Хозяин кафе много трудился, чтобы у него получилось. – У Тани навернулись слезы. Едва сквозь них она могла видеть женщину лет пятидесяти, грузную, пыхтящую и прикрывающую глаза при каждом движении швабры.

– Ага, вон, наверное, хозяйка кафе, – указал я на уборщицу. – Или вон – кассирша. Вон, может быть, хозяин кафе в белом колпаке тащит чан с рассольником. А может, руки хозяина кафе принимают грязную посуду?

– Чего ты так завёлся? – спросил Мишка.

– Да ничего! Интеллигент должен думать о бедных, а не о богатых. Вот смотрите – экспроприирую. – Допив компот, я перевернул стакан дном, демонстрируя надпись: «Сделано в СССР». – У меня сестра деда работала на стекольном заводе. Гранчаки в том числе делала. Хозяин кафе тогда ещё не родился. – Я сунул гранчак в карман, который нелепо оттопырился.

– Вечером придёшь? – примирительно спросила Татьяна.

– Конечно. У меня теперь даже стакан есть. До вечера!

Я не пойду к ним вечером. После обеда на меня нападёт тоска, а ближе к концу рабочего дня случится кое-что волнующее.

Это было чудо. Мамона услышала мои молитвы. Она не просто подмигнула мне, а поцеловала взасос.

Я работал по женским часам. Бриллы, держащиеся за руки вокруг циферблата, были мелкими и чистыми. Для меня наиболее подходящими. Но часы – дело ненадёжное. Завтра хозяйка бросит их на столик и камушек вывалится. Часы вернутся на завод. И в ОТК определят, что вместо бриллов инкрустированы фианитики. В общем, я держал голову в холоде, чтобы иметь возможность согреть руки.

Я трудился медленно, без интереса. Анечка Бойко, сидящая от меня через проход, приставала с разговорами. Темы не переводились. Она пребывала в отличном настроении и ничем не напоминала о нашем контакте.

– У нас в Костроме, – рассказывала Анечка, – парень один ловко подворовывал золото.

– Так-так, – сказал я.

– Серьги золотые, цепочки…

– А почему не бриллы?

– Трудно с ними. Куда деть их? Дёшево реализовывать.

– Давай порассуждаем. Вот приносишь ты брилл за миллион, и сколько тебе за него выплатят?

– По-всякому. Смотря какое состояние, есть сертификат или нет.

– Сертификата нет.

– Если нет, и если без скола, то, увы, триста-четыреста тысяч. Хотя, может, больше, если он прямо огонь и ломбард знает, куда его сплавить.

– Ну нормально всё равно. И что там тот парень?

– Вор который? Он выбрасывал серёжки в окно, представь. Аккуратно, не демонстративно, конечно. Форточка маленькая была. Её летом открывали. Он, видимо, натренировался как-то. И вот, в определённый момент, втихаря, он вышвыривал серьгу туда. Она падала в траву на заднем дворе. Осенью дело было. Эту часть заводской территории в