Счастливый хвост – счастливый я! - Ирина Всеволодовна Радченко

– Нет, Борь, поросенок. Чего я, котят не видел? Прием.

– Откуда просто на острове коту взяться? Прием.

– Ты если не хочешь слышать глупых ответов, Боря, не задавай глупых вопросов, – раздраженно пробасил Петрович. И добавил: – Прием.

Рация обдумывала.

– А как ты его нашел-то? Прием.

Петрович оглянулся, потом порывисто подошел к коробке, сунул рацию котенку в морду и нажал кнопку.

– Мяукай, – приказал Петрович.

Кот уставился на шипящий кирпич в руке.

– То есть теперь ты молчишь? – возмутился Петрович. – Сутки орал без продыха, а теперь молчишь? Ты посмотри, гадость какая мелкая.

– Петрович, я бы попросил, – возмутилась рация.

– Тьфу ты, Борис, это не тебе. Прием.

– Слушай, Петрович, а тебе только кот видится? Или еще какие-нибудь животные? Корова, например, на острове не обнаружилась? Прием.

Петрович схватил котенка и потряс перед рацией.

– А ну, давай, скрипи, я сказал.

Котенок молчал.

– Свинство, – выругался Петрович и посадил котенка обратно в коробку. Тот жалобно мяукнул.

Дед нажал на кнопку рации.

– Вот, сейчас слышал, прием?

– Ничего не слышал, Петрович, – захрипела рация, что-то обмозговывая, – я начинаю подозревать, что ты там не котенка, а бутылку водки нашел, прием.

– Дурак ты, Боря! – выкрикнул Петрович и швырнул рацию в угол рабочего стола.

Котенок громко мяукнул. Петрович громко выругался. Повисла тишина.

Петрович вспомнил, как однажды на улице примерно такого же кота подобрала дочь, только этот обычный, дворовый, цвета мягкой мебели, а тот был черный. Алёнка два дня его из рук не выпускала, кормила, гладила, даже спала с ним. Вспомнил и почувствовал вдруг, как намокли его глаза. Дня не проходило, чтобы он не видел, не разговаривал и не думал о своих. Прошло уже так много лет с того трагичного девяносто пятого года, но никак не мог Петрович взять в толк, зачем он здесь, когда их больше нет. Много жизней поломало это землетрясение, включая жизни тех, кто случайно выжил.

– Так, ну расскажи мне, старому, как ты здесь оказался? Один, в закрытом подвале, на острове в пяти милях от берега. Ну не вплавь же ты добирался, ей-богу.

Но, согревшись после подвала в теплой коробке, котенок спал, и вопросы Петровича повисли в тишине. «Ну, хотя бы скрип прекратился», – подумал Дед, потирая подбородок.

– Ерунда какая-то, – кинул он в пустоту и вышел из радиорубки.

Ночь на маяке не время для крепкого сна. Автоматизированный еще при СССР, маяк все время норовил поломаться. Возить ремонтную бригаду оказалось дороже, чем поселить смотрителя маяка на постоянную.

Петрович согласился сразу, вакансия не провисела и пары дней. Там, как нельзя кстати, пригодилась и его бессонница. Поэтому сон, так редко приходивший сам по себе, совпадающий при этом с налаженной бесперебойной работой механизма лампы, сон, который давал робкий шанс увидеть семью, был ему так дорог.

– Мяу.

Петрович резко сел в кровати, пытаясь спросонья сообразить, что это.

– Мяу.

Сообразил.

– Мяу.

Кулаки стиснулись сами собой. «Что это, как не наказание?» – подумал он, отыскивая глазами коробку.

– Мяу.

«Звук не из коробки», – понял Петрович.

– Молись, чтобы ты оказался не в подвале, – стиснув зубы, процедил дед. – Я ненавижу подвалы, ты понял? И всё, что связано с котами.

Он резко встал, накинул куртку и вышел в коридор. Маяк был огромным, почти десять метров в основании, он устремлялся в небо бесконечной винтовой лестницей, то тут, то там пропуская свет в редкие стройные окна. Его верхушку венчала громадная лампа в человеческий рост, за плановой работой которой и следил последний год Петрович. Кот сидел на ступеньках, разглядывая еще подслеповатыми глазами мир вокруг. Дед вздохнул, нагнулся и сгреб котенка в руки.

– Есть небось хочешь. Имей в виду, молока нет.

Тот орал не останавливаясь. Петрович понял: стадия голода подбиралась к «готов на всё» – и пошел открывать банку с тушенкой, ее было завались. Открыв ножом и отогнув крышку, дед неловко вывалил немного на блюдце и подтолкнул кота.

– Ешь.

Маленьким ртом большие куски есть получалось плохо, но облизывать – вполне.

– Как тебя звать-то? – рассеянно протянул Петрович. – И что прикажешь с тобой делать?

Он сел рядом на табурет и внимательно рассматривал, как эти на вид сто грамм меха, издавая громкое мурчание, разливающееся эхом на несколько метров вокруг, пытались вытащить из блюдца кусок мяса размером с самого кота.

– Лопнешь, – покачал дед головой. – Скажут потом, что ты и правда не существовал. – Он налил в большой металлический чайник воды, разжег огонь и поставил на плиту.

Где-то зашипела рация:

– Петрович, прием.

– Прием.

– Ну, что там, кот не рассеялся, как дым? Прием.

Дед поднес рацию к коту и дал тому вволю помурчать в эфире.

– Понял тебя, прием.

– Боря, а нельзя катер за ним прислать, чтоб забрали? Прием.

– А вертолет не прислать? – занервничала рация. – Даешь тоже. У меня солярки пол-литра. Потерпишь до марта. Прием.

Дед поджал губы.

– Слушай, пропадет он здесь. Ну и не до него мне. Забери, очень прошу. Прием.

– Петрович, – ответил Боря, – понимаю, что не хочется возиться, но ничем помочь не могу. И еще, там ветер усиливается, идет грозовой фронт, поштормит у вас, прием.

– У кого это «у вас»?

– Ты только, бога ради, не лезь больше в шторм ничего чинить, мне за твои подвиги чуть выговор не влепили. Прием.

Петрович молчал.

– Дед? Ты здесь? Прием?

Петрович кивнул. Потом понял, что в рацию не видно, и крякнул что-то нечленораздельное.

– Ну и отлично. Конец связи.

Чайник готов был взорваться, Петрович, словно очнувшись, столкнул его с огня и достал кружку.

– Жить нам с тобой теперь месяц вдвоем, – крикнул он коту через плечо, – там с земли лодка придет, заберут тебя.

Кот не отвлекался на эти глупости, вылизывая лапу. Дед вдруг заметил, что при общей расцветке максимально невнятного оттенка обе передние лапы на концах были белые, как будто тот наступил в молоко или…

– Будешь Кефиром, – кивнул Петрович. – Временно. А там, глядишь, придумают тебе нормальную кличку.

Кот продолжал сосредоточенно разглядывать собственную шерсть. Дед подошел поближе и пощелкал перед мордой пальцами, привлекая внимание:

– Слушай меня, лохматый, сейчас раз и навсегда уясним правила проживания на этот месяц. Во-первых, не дай бог тебе с первого раза не уяснить, где туалет, ты понял? – ткнул Петрович пальцем Кефиру прямо в нос. – Во-вторых, разобьешь что-нибудь, перегрызешь, поцарапаешь и тому подобное – и сразу пойдешь жить на свежий воздух, договорились?

Петрович почесал затылок.

– И шерсть свою собирай до кучи. По-братски.

Но Кефир уже не слушал, он свернулся удобно клубком прямо на столе и закрыл глаза.