Пьянеть - Кирилл Викторович Рябов

Могу точно сказать, что в этот момент я испытывал к себе глубочайшее отвращение. Притом мне было очень хорошо. Я приоткрыл рот, чтобы сказать ей хоть что-нибудь, но, не придумав ничего, закрыл. Затем снова приоткрыл и закрыл. Несколько раз подряд. Наверное, это выглядело так, будто я хочу позевать, но никак не могу.

А она все ждала.

«Соберись, отец!» — раздался в голове голос Павла.

«Сначала я хочу выпить»‚ — ответил я.

«Ой, ну кто бы сомневался!»

«Стабильность!» — Я поднял вверх указательный палец.

Вероника удивленно посмотрела на него.

«Знаешь что, разбирайся тут сам, я — пас»‚ — сказал Павел.

«Пас».

А потом это слово прозвучало вслух.

— Что вы сказали? — Вероника немного подалась вперед. Но тут же сделала шаг назад. Видимо, ее голова погрузилась в невидимое густое облако моего перегара. — Так, — вздохнула она. — Понятно.

Она стала разворачиваться. Я знал, что больше ее никогда не увижу. Мой номер она занесет в черный список. В ее памяти я останусь жуликом и алкашом. Да и то ненадолго. Кому охота вспоминать жулика и алкаша?! Я собрал остатки воли и разума в кулак. Я встал. Я протянул в ее сторону руку, как Ленин, чьи посмертные речи никак не удавалось продать. Или что он написал? Я стиснул зубы и вытянул из памяти все заготовленные для нее речи. И я заговорил. Вероника стояла вполоборота и, кажется, внимательно слушала, нахмурив брови. Ничего еще не кончено! Ничего! Но она развернулась и пошла к выходу. А я вдруг понял, что говорю языком Павла, до того как он поумнел:

— Иу-иу-иу-иу! Пыр-пыр-пыр! Гу-гу-гу!

Когда она вышла, я тихонько зарычал от бессилия и врезал себе оплеуху. Вышло звонко. Я покачнулся, попятился, сделал несколько шагов вперед и со всей дури рухнул мордой в пол. Водка притупила боль физическую, но не душевную. Кажется, при падении я оторвал себе бровь и своротил на сторону нос. Текла кровь.

«Ай, да и хер с ним!»

«Тебе-то, конечно, хер. А мне?» — Павел был тут как тут.

«Не грусти, сынок. Все исправится. Надо только поспать».

И я закрыл глаза, успев пожелать себе никогда их больше не открывать.

Но, конечно, побыв сколько-то времени во тьме, я в очередной раз вернулся. Правда, глаз открылся только один. Я очень удивился, обнаружив, что лежу на своем кухонном диване. За столом сидел Павел и читал книгу. Чтобы привлечь его внимание, я застонал.

— Отец! Как ты? Я ужасно волнуюсь. Ты запретил вызывать скорую. Но я оказал тебе первую помощь.

— Я запретил?

— Ага.

— Глаз на месте?

— На месте.

— А бровь? Оторвана?

— Нет, просто там шишка небольшая. Точнее, большая. Принести зеркало?

— Пока не надо.

Я пощупал нос. Кажется, кожа была содрана, но сам он держался крепко. Что сказать? Бог бережет пьяных.

Павел встал.

— Я сейчас вернусь. Надо выпить.

— Здесь пей!

— Это будет тебя провоцировать.

— Это вообще не важно. Ты сам разве не понял?

— Ой, не знаю.

— Неси бутылку. Мне нужна дезинфекция.

— Я уже обработал все твои царапины, а к шишке прикладывал лед. И она стала меньше.

— Мой маленький Айболит! Неси водку!

Павел принес. Я осторожно сел. В голове все было вверх дном. Кажется, сотрясение я себе заработал. Но это не страшно. Несколько лет назад я мог стать кастратом, когда перелезал через островерхий забор ботанического сада. Не помню, зачем я туда полез. Нарвать редких цветов для какой-нибудь бабы? Возможно. Главное, что отделался лишь разодранными штанами, порезами на ногах и ушибленным плечом.

— Тебе сейчас не дам, — сказал Павел.

Это «сейчас» меня порадовало. Раз есть «сейчас», есть и «потом».

— Я и не прошу. Расскажи лучше, как я попал домой.

— Ты не помнишь?

— Стал бы я спрашивать?

— Но ты много разговаривал. И песни пел.

— Наверно‚ во сне. Это в моего папашу. А что говорил?

— Всякое. Про книги, про любовь. Еще матерился много.

— Это тоже в папашу. Матерился в смысле, а не про книги и любовь.

Я снова лег. Не могу сказать, что чувствовал себя плохо как никогда, но определенно мне было очень скверно. Опьянение (и давно) перешло в стадию тяжелого отравления. А тут еще расшибленная башка. И стыд.

— В общем, тебя привезла женщина.

Лежать я не смог и опять сел:

— Да что ты!

— Очень красивая. Полагаю, та самая.

— Какая?

— Которую ты обманул.

Я скривился. Бровь запульсировала.

— Зачем ты так говоришь?

— Но ведь это правда.

— Это временный обман. К тому же я с ней, кажется, объяснился вчера. Ладно. Рассказывай.

— Ну она приехала почти уже ночью и завела тебя. А мужик ее помогал.

— Ее мужик?

— Не знаю. Мне кажется, таксист.

— Что говорила? Нет, подожди, сначала налей.

— Раз так хочешь, сам и наливай, — сказал Павел голосом‚ полным детской обиды.

— Это я могу.

Я налил примерно сотку и выпил.

— Продолжай.

— Они тебя завели. И уложили. Она сказала, ты упал.

— А адрес откуда узнала?

Павел пожал плечами:

— Ты и сказал, наверно.

— Сомневаюсь. Я даже не мог сказать «мама». А ведь это самое главное, священное слово, сынок.

Я налил еще.

— Не для меня, — ответил через губу Павел.

Что-то важное промелькнуло в голове. Промелькнуло и исчезло.

— Дальше?

— Что «дальше»?

— Она говорила что-то? Спрашивала?

«Может, сказала, что влюбилась в меня с первого взгляда?»

— Да ничего такого. Спросила, родственник ли я.

— А ты?

— Сказал, что сын, — ответил Павел. — И знаешь, тебе это будет обидно, но мне стало стыдно.

— Мне самому стыдно. Дальше.

— Я предложил ей чаю. Она отказалась. А таксист в туалет попросился. Я впустил.

— В жопу таксиста!

— Он не смыл за собой. Хорошо, по-маленькому.

— Вспомни, что она еще говорила.

Павел посмотрел куда-то вверх, поднял плечи. И встрепенулся.

— А, самое-то главное. Она книгу спрашивала. Говорит, не отложил ли ты книгу для нее. Я сказал, что нет.

— Название!

— Какой-то Микаэль Херинг. Никогда про такого не слышал. «У последней ступени».

— Надо записать!

— Я запомню.

— Все равно запиши.

— Думаешь, я могу стать опять идиотом и забуду?

— Не спорь, Павел. Что за женские манеры?

Он пожал плечами и ушел в комнату. Я воспользовался и закинул в себя две порции одну за другой. Снова лег. Теперь меня трясло от нервного возбуждения. Милая Вероника! Она меня не бросила. Услышала, как я грохнулся, и пришла на помощь! Что за женщина! Я люблю ее! Женюсь! Брошу пить. Отрежу себе ногу, если она только того пожелает. Хотя, конечно, она вряд ли такое пожелает. Мне захотелось позвонить ей немедленно и все это рассказать. И книга! Эту