Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт
– Наверное, тебе непросто одной в чужом городе.
– Я еще не успела соскучиться по родным, но да, они, конечно, очень далеко.
– Но ведь наверняка они изредка приезжают в наши края?
– У них всегда хлопот хватает. На поездку ушло бы несколько дней, а работа сама себя не сделает.
– Ты же Барентс, не так ли, Катрейн? – спрашивает Исаак. – Это по отцу или ты оставила фамилию покойного мужа?
– По отцу. Не уверена, что фамилия моего мужа вам знакома. Мы жили в Де Рейпе, а не в Алкмаре. – Меня прошибает пот при мысли, что он мог слышать от родственников о смерти Говерта при странных обстоятельствах. Слухи так быстро разлетаются!
– Я иногда бываю в Алкмаре, но в Де Рейпе нет, ты права. – Исаак смотрит на меня изучающе, как будто заметил мою скованность.
– Заходи к нам как-нибудь, когда будет время. Мне бы хотелось познакомиться с тобой поближе, – ласково произносит Алейда.
– Да, было бы здорово! – Я благодарю ее, натянуто улыбаясь. – А сейчас, если вы меня извините, нужно возвращаться к работе… – Я приседаю в поклоне и торопливо возвращаюсь в мастерскую.
– Увидимся в воскресенье в церкви! – кричит Алейда мне вслед.
Глава 21
Мне бы не хотелось попадаться лишний раз на глаза Исааку и Алейде, но вообще не ходить в церковь, конечно, плохая идея. Да и не стоит мне оставаться дома, ведь мне есть что замаливать перед Господом. Хотя то, что я так резко оборвала все связи с родными и отказалась от Маттиаса, мне тоже видится разновидностью искупления. Начать жизнь сначала в Делфте у меня получилось гораздо лучше, чем я ожидала.
Тем временем на нас так и сыплются заказы. Эверт нанимает новых работников, но мы по-прежнему едва справляемся. Речь уже не идет о том, чтобы рисовать по наитию, дождавшись вдохновения. Нужно выдавать результат, и побыстрее.
Мы с Франсом делаем рисунок на бумаге, прокалываем изображение по контуру и кладем его как трафарет на заготовку. Затем заполняем дырочки углем, так что на тарелке или вазе проявляется картинка. Остается лишь закрасить фигурки цветом. Новеньким разрешается использовать наши заготовки, чтобы работа шла как можно быстрее.
Наша мастерская разрастается как на дрожжах. За лето оборот сначала удваивается, а потом утраивается.
– «Делфт» дошел до Мыса, – однажды вечером, в конце рабочего дня, сообщает Эверт. – Мыс Доброй Надежды – это самая южная точка Африки, – добавляет он, увидев, что я его не понимаю. Он подзывает меня и отводит в свой кабинет, где со времени отплытия Маттиаса на стене появилась карта мира. – Вот наша Республика, вот Франция и Испания. Ниже находится Африка. Маттиас сейчас вот здесь.
Я встаю рядом с ним и смотрю на точку, на которую он указывает. Странно осознавать, что Маттиас так далеко. Мы никогда не говорим о нем: Эверт, должно быть, чтобы не ранить мои чувства, я… в общем-то, по той же причине.
Чем он сейчас занят? Думает ли обо мне хоть иногда? Я, к своему собственному неудовольствию, думаю о нем часто, слишком часто, хотя чувство потери уже не так саднит.
– А куда он плывет? – спрашиваю я.
Палец Эверта скользит к точке на другой половине карты.
– Смотри, как далеко. Сложно даже вообразить. Мне такого и даром не надо, а он всю жизнь именно об этом мечтал.
– Да, он мне говорил.
Эверт смотрит на меня искоса.
– Катрейн, я должен тебе кое-что рассказать о Маттиасе.
– Что же?
– Я еще раз повторюсь: не стоит слишком на него рассчитывать. Маттиас не выносит каких бы то ни было обязательств. Он всегда таким был, предпочитает разнообразие. Размеренная жизнь не для него. Я знаю, что он очень привлекателен для женщин, но боюсь даже представить, сколько на его совести разбитых сердец.
– Он не разбивал мое сердце.
– Почти что разбил. Я видел, как ты смотрела на него, когда он приходил попрощаться.
– Он спросил, буду ли я его ждать.
– Да, я это слышал. И что, будешь?
Я гляжу перед собой в стену, где висит карта, на ту точку, где сейчас находится Маттиас.
– Нет. Не думаю, что это имеет смысл. – Несмотря ни на что, произносить эти слова мне все-таки очень грустно.
К моему удивлению, Эверт говорит:
– Кажется, он говорил серьезно.
– Ты так думаешь?
– Маттиас не умеет врать. Если уж и говорит что-то подобное, то действительно в это верит. Проблема только в том, что он не может исполнить своих обещаний. Не потому, что не хочет, а потому, что так устроен. Быть свободным и делать то, что хочется, – для него главное в жизни. Он, может, и вернется к тебе, но уедет вновь.
Я слушаю его, не говоря ни слова. Та робкая надежда, которая теплилась во мне вопреки всему, разлетается на куски. Интуитивно я чувствую, что Эверт прав и что он предупреждает меня от чистого сердца. Но есть и другая причина – я это вижу по его лицу, читаю в его глазах. Я понимаю, что стоит мне сделать один лишь шаг, и с нашим одиночеством будет покончено.
– Хочешь с нами на ярмарку? – спрашивает Энгелтье. Она зашла в лавку с дочерьми Катариной и Гертрёйд, и из-под ее жакета выглядывает округлившийся живот.
Мы общались с ней уже несколько раз, и между нами с самой первой встречи возникла сильная взаимная симпатия. В этом есть и заслуга Квирейна, который каждый день с восторгом рассказывает о своей жене с детьми и о ее новой беременности.
– Надеюсь, в этот раз будет мальчик, – доверился он мне однажды. – Энгелтье всякий раз взвивается, когда я так говорю, для нее любой ребенок – это счастье, главное, чтобы выжил. И она права, конечно. Но все-таки я надеюсь.
– Прекрасно тебя понимаю, – отвечаю я. – Мужчине важно иметь сына, так же как женщине важно иметь дочь.
Увидев Энгелтье, я вспоминаю этот разговор.
– Тебе не станет плохо в такой толпе? – спрашиваю я.
Энгелтье неодобрительно мотает головой.
– Ты совсем как Квирейн. Дай ему волю, так я бы весь день дома сидела. Как будто беременность – это болезнь. Тело женщины создано для того, чтобы рожать детей. В прошлые роды у меня все прошло прекрасно, и в этот раз так же будет.
Мне остается лишь с ней согласиться.
– Я
